Алина качнулась, царапнула плотный воздух, и ее подхватил Жумгалбек.
– Давай сюда, на скамейку. Не бойся, он не скоро очнется. А мама на всякий случай нам шарфик даст, вот спасибо, – он передал шарф крепышу, – а там и менты приедут, мы уже позвонили.
– Ты уж, худая, ментам-то нас похвали, – хмыкнул крепыш, связывая Хассу руки, – а что получилось в начале, забудь.
– Забыла, – охотно кивнула Алина и завернулась в теплую мамину куртку.
Вдалеке, похоже, еще у рынка, взвыла и снова затихла сирена.
Хасс с перетянутыми шарфом руками лежал на асфальте. Он не пытался встать, только крутил головой и что-то болтал, невнятное и пустое. Парни курили над ним и оба копались в смартфонах – так, словно вечер был самый обычный.
– О чем ты думаешь, детка? – спросила мама с дальнего края скамейки. Села чуть ближе, оправила складки на юбке, вытерла мятым платочком нос.
– Думаю, мама… думаю, почему я забыла тот случай в детском саду? Думаю, почему, зная, что я забыла, ты не напомнила мне о нем?
– Какой еще случай? – Мама нахмурилась, будто и правда не понимала.
– С человеком, который разбил мне лицо, – Алина коснулась шрама, – с человеком, который хотел…
– Детка, не надо! Я поняла.
– Видишь, ты и сейчас не даешь говорить! Твой страх породил страх во мне. Мы обе боялись всего. Но вечно бояться нельзя, как нельзя вечно что-то скрывать. Послушай меня наконец, и, может быть, нам станет легче.
Мама кивнула, закрыв глаза:
– Слушаю.
– Хорошо… Когда в город явился Хасс, я вспомнила ватник, обычный такой грязный ватник. Он словно схватил меня за руку и повел. Смотри, Алина, забор, на котором вы дружно висите, и пышное платье, и новый дурацкий сандалик. А вот человек. Зубы гнилые, редкие волосы, пальцы с обломанными ногтями. А вот ты упала, ударилась головой и едешь по травке с подолом, задранным на лицо. Внимание, мама. Раз. Я думала, он совершил насилие надо мной. Два. Я думала, это был Хасс. Три. Я думала, Хасс – мой отец и он хочет найти меня снова.
Мама не шевелилась. Спрятав лицо в ладонях, она беззвучно рыдала.
– Вы там чего, – спросил Жумгалбек, – раскисли совсем?
– Нет, – отмахнулась Алина, – отношения выясняем. Играйте, ребята, играйте.
– Бабы, – презрительно хмыкнул крепыш, – чуть что – отношения выяснять. Не женись, Жумгалбек, заедят.
Алина склонилась к маме и снова заговорила.
– Первым обрушился пункт номер раз. Я вспомнила, что воспиталки меня защитили. Он не успел – тогда не успел. Но вдруг он успел бы теперь?.. Мама, я очень боялась, буквально сходила с ума. Пока не поверила: Хасс мне действительно не отец. Даже если он хочет успеть, ему меня все равно не найти. Какая-то девочка из двадцати, висевших на хлипком заборе… Кто она, где она? И все-таки было страшно.
– Бедная ты моя, – мама размазала слезы, – напал ведь другой человек…
– Но я-то не знала! Я лишь сегодня вспомнила это лицо. На Хасса похож, но не Хасс. Видно, всему свое время – бояться, искать, вспоминать.
– И прощать, детка. Слышишь, прощать!
– Да, и прощать. – Алина встала, взяла с асфальта сирень. – Прости меня, Саша, но только не этот запах. – И она сунула ветки в урну цветками вниз.
Завыло уже где-то рядом. Хасс завозился, попробовал сесть, но крепыш уложил его снова. Жумгалбек убрал телефон и пошел по дороге – встречать полицейских.
– Знаешь, – сказала мама, – я ведь поверила, что ты считаешь его отцом. Так обнимала, и папочка, папа… Дрожь пробирает, как вспомню…
– Мне тоже пришлось поверить, – Алина вздохнула, отсела подальше от урны, – а то не поверил бы он.
– Да, милая, ты права.
– А теперь мне нужно поверить в другого отца, в настоящего, в Павла Седова. Давай уже встретимся с ним.
Мама зажмурилась, словно хотела нырять, потом посмотрела на Хасса.
– Алина-Алина, ты выросла, правда. Не верила я да напрасно – девочка взрослая у меня. Не знаю, как сложится дальше, все-таки столько лет, но пусть он попробует, пусть.
– Пусть, – утвердила Алина.
Она помогла маме встать и как новому другу крепко пожала ей руку.
По кромке Брошенного края, дыша черемухой и бузиной, шли двое. Девушка, почти девочка, и мальчик, давным-давно взрослый. Оба длинноволосые, высокие и худые, они отличались глазами. Черно смотрел мальчик, и плескалось в глазах девочки плавленое олово. Они держались за руки, и каждый из них говорил не раскрывая рта. Влажная дорожка хлюпала под ботинками, блестели на солнце осколки стекла. Брызгаясь, мылись в лужах бурые катышки воробьев.