– Инга, впредь прошу вас быть корректнее. – Крупные серьги качнулись, царапнув шею. – Каждый носит то, что ему по нраву. Приятного аппетита всем, до встречи на уроке.
Борисовна отошла, и Ванька схватил Медведя за рукав:
– Так вот, про тетку! Жалко, Кирки нет, рассказывает – ух! Короче, шли мы…
Алина заткнула уши. Она давно наелась той историей и не хотела переживать все заново. Ванька строил рожи и говорил артистически пылко, но Алина слышала только невнятное «бу-бу-бу» и старалась проглотить застрявший в горле ком.
Кто-то потряс ее за плечо, снял руки с ушей, и Ванькино «…стоит, почти голая, и трясется вся» обрушилось на голову тяжелым обухом.
– Эй, тебе плохо, что ли? Очнись!
Чернышев. Как обычно лохматый, хмурый, зашитый в кожу по самый подбородок.
– Отстань от нее, Винт, – сыто протянул Горев, – не видишь, по принцу своему гриппозному сохнет.
Игорь болел уже неделю, и Алина первый раз в жизни согласилась с верзилой:
– Сохну, не то слово. Это всё?
– Дайте послушать, – подала голос Женя, – интересно же! Дальше, Ваня, скорее.
– Не надо, Ваня, – простонала Алина, – хватит, в пятый раз уже!
– Тогда я расскажу. – Женя поднялась, покрутила вилку и загробным голосом начала: – Вечерами, когда на город спускается мгла, выходит на охоту он. Вепрь, а может, желтоглазый волк. Имя ему Хасс, и на клыках у него кровь.
– Девственниц, – хмыкнул Горев и вытряхнул в рот компотные фрукты.
– Ну нет, – пробасила Женя, – грешниц и блудниц. Жертвы он выбирает нюхом – от кого пахнет злом, того он надкусывает и выпивает. Одним большим глотком.
Алина подавилась чаем, закашлялась до слез, отпихнула от себя стол.
– Хватит, слышишь?! Ты надоела мне! Заткнись! – закричала она.
– А вот и зло, видите? – Женя показала на Алину расцарапанным пальцем.
– Только насчет девственности, – скривилась фифа, – вопрос.
– Одним большим глотком, – повторила Женя и села на краешек стула.
– Ты… ты… знаешь кто? – Алина прикусила губы, но не сдержалась, выплюнула: – Блаженная!
Вскочила, с грохотом перевернула тарелку. Макароны белыми пружинками запрыгали по столу. В тишине звякнул металлом Алекс Чернышев, он же Винт.
– Вот тебе и кренделя… Я думал, ты лучше, Алина Седова. А ты такая же, как все.
Ссутулившись, Винт вышел из столовой.
Сухой лист метался по двору, глухо царапая асфальт. Он искал своих сородичей, но те, влажные, прибитые к земле, не отзывались. На крыше трансформаторной будки, по уши замотанный в шарф, сидел Зяблик и выдирал страницы из какой-то старой книжки. Алина топталась внизу, на полусмытой дождем меловой сетке. Ей тоже хотелось на крышу, но подняться без приглашения она не могла.
– А ты – в Гондурас! – Зяблик запустил самолетик, и тот, покружив, спикировал Алине на ботинки. На площадке этих самолетиков валялось уже штук десять – плотных, желтоватых, усеянных мелким бисером букв.
– Зачем ты портишь книжку? – спросила Алина.
– Она и без того испорчена, – Зяблик заглянул на обложку, – Ивановым Эм Дэ.
– Мне не по себе, когда ты ее так… рвешь.
– Мне тоже, – сморщился Зяблик и отправил еще один самолетик – на Каймановы острова!
Сначала он вообще не хотел говорить, только сидел, сложив по-турецки ноги, и терзал несчастный томик. Потом стал кидаться самолетами, и каждый новый все резче вылетал из его руки. Зяблик злился. Это пугало Алину, но не настолько, чтобы развернуться и уйти домой.
– У тебя что-то случилось? – спросила она.
– А у тебя?
– Да, – вдруг призналась Алина, – я девочку обидела. Она такая… странная, как будто с приветом, но хорошая. И еще у нее родителей нет. Что мне делать?
Зяблик послал самолет в Чинталапа-де-Фигуэра, подышал на пальцы и серьезно сказал:
– Извинись.
– Но как?
– Очень просто. Скажи – извини, странная девочка и, если хочешь, откуси мой глупый язык.
Алина улыбнулась, но тоскливо, одним ртом. В таком духе могла бы просить прощения сама Женя. Или тот же Зяблик. А ей, Алине, требовались совсем другие слова.
– Аэродром закрывается! – Зяблик сунул остаток книжки в рюкзак. – Текущие рейсы откладываются на неизвестный срок. Пока!
– Как – пока? – расстроилась Алина. – Мы никуда не пойдем?
Зяблик встал, отряхнулся от листьев и пыли.
– Чтобы идти, нужен путь. Пути нет. Ждите. У нас прелестные залы ожидания.
Они сидели у спортзала на низкой скамейке, и Алина, измотанная за последние недели, обнимала Игоря обеими руками.