– Соскучилась? – Игорь довольно жмурился.
– Очень, так соскучилась, что плакала даже.
– Вот те раз! Нюня! А я подарочек принес. Может, не давать, а то опять заревешь?
– Давать, давать, – закричала Алина и по-детски захлопала в ладоши.
Заспанный Святогор выглянул из каморки, обиженно цыкнул:
– Не ори, Седова!
Потом добавил, зевая:
– И ты, Ситько, не ори. Никто не орите.
Хлопнул дверью и заперся изнутри на замок.
Алина прыснула, сложила руки ковшиком и стала ждать подарка. Не просто конфетки, а чего-то такого… особенного. Подарки в Алининой жизни случались нечасто и почти всегда оказывались не теми. Мама любила дарить полезные вещи – всякие заколки, перчатки, кружки, цветные карандаши. Каждый раз, ныряя под елку, Алина надеялась на чудо, а выныривала с новым глобусом или упаковкой трусов. Та же история была и с днем рождения. И теперь, зажмурившись, она ждала той самой сказки, которая ни разу не случилась в Новый год.
По ладоням прыгало что-то гладкое, так легко, словно целовало. Алина, открыв рот, прислушивалась и пыталась угадать – что. Не смогла, виновато нахохлилась и открыла глаза.
– Это мне?!
На тонкой цепочке качался синий камень, солнце каплями искрилось у него внутри. Прозрачный, чистый он тянул к себе и слепил до слез. Алина всхлипнула, отъехала по скамейке, занозя джинсы. Поверить в то, что камень теперь ее, не хватало сил.
– Ну вот, – засмеялся Игорь, – начинается. Носить-то будешь?
Полумертвый язык шевельнулся, и вышло что-то похожее на «да».
– Раз так, подбирай волосы.
Теплые пальцы коснулись затылка, побежали по цепочке от шеи и дальше, вниз. Погладили камень и будто случайно сползли на бугорок груди. Алина дернулась, покраснела и сказала еле слышно:
– Спасибо…
– Пожалуйста. Смотри, не потеряй, штучка дорогая.
Алина кивнула, вытерла слезы и, как с вышки прыгнула, чмокнула Игоря в горячую щеку.
– Нежности, нежности, – томно пропели сверху, – кино, да и только.
Ноги в замшевых сапожках, юбка – потрясающее мини, полоска живота, мягкая кофточка и в рамке русых волос – кислое лицо Ермаковой.
– Вот, кефирчик в столовке дают. Не бесплатно, конечно. – Фифа потрясла белоснежным стаканом. – Ой-ой! Какая я неловкая!
Кефир, жидкий, пахучий, выплеснулся Алине на колени. Брызгами задело лицо и волосы, выпачкало синий камень. Алина ахнула, стала тереть его рукавом, но только сделала хуже – рукав тоже оказался насквозь кефирным. В носу защипало, заплясали губы, и Алина заплакала в голос, как мамина второклашка. Позорно, при ухмыляющейся фифе и красивом мальчике, которому она нравилась еще пять минут назад.
– Ну извини. – Фифа поставила стакан на скамейку. – Жалко, пропал кефирчик… Пора мне, до завтра, Игорек.
Распухшая, злая Алина долго мылась возле столовой. Игорь стоял рядом и ничем не помогал ей, окефиренной. Влажная цепочка терла шею, джинсы липли к ногам, и Алине хотелось к маме, в уют ее детского кабинета.
– Жил да был черный пес за углом… за углом… и на пса натыкался весь дом… черный дом…
К раковинам, громко напевая, приближалась Женя. Голос ее кувыркался в пустом коридоре, натыкался на стены, оседал на пыльных стеклах. Она держалась за кончики косичек и дирижировала невидимым оркестром. Стертые до ниток кеды неумело пританцовывали на раз-два-три.
– Закрой меня, – запаниковала Алина, – я мокрая, она увидит!
– Ну и что? – удивился Игорь.
– Мы поссорились и… неважно. Закрой, пожалуйста!
Алина так и не придумала, как быть с Женей. Стыд за «блаженную» ел ее полными ложками, но она продолжала трусливо прятаться по кустам.
Женя встала у соседней раковины, включила воду, кругло вытаращилась на Алину:
– Что это тут у вас?
– Интересного ноль! – отрезал Игорь.
– Но ты же вся в воде. Хочешь, я дам тебе кофту?
Алина промолчала, а Игорь закатил глаза:
– Не надо ничего, иди отсюда.
– Ладно. – Женя кивнула и, плотно прикрутив кран, затанцевала дальше.
За маминой дверью звенели детские голоса. Алина, мокрая с головы до ног, думала – скорее бы он ушел и оставил ее здесь, слушать это чириканье и плакать без помех. Но Игорь не уходил. Стоял рядом, дышал как доменная печь и чего-то ждал.
– Пока? – спросила Алина.
– Пока, – ответил он и стал грубо целовать ее, прикусывая губы.
Алина растерялась, хотела вырваться – такую, мокрую, униженную, трогать ее было нельзя. Но тут мамина дверь больно ударила в плечо, и сама мама грозно зарычала с порога: