Грязный зал вывел в комнату с забитым фанерой окном. В полумраке угадывались какие-то вещи, вернее, кучи вещей, сваленных где попало. Зяблик шепнул Алине в ухо:
– Стой здесь, только тихо. Сейчас вернусь.
И пропал за низкой дверью, скрипучей, как ржавые качели.
Комната шевельнулась, дохнула картошкой и тряпками – такими в школе моют пол, заныла на разные голоса. Из углов потекло темное, опутало ноги, лизнуло в лоб и затылок. Алина была здесь чужой, и дом щупал ее, как овощи на рынке, и хотел узнать, какая она на вкус.
В комнату потянуло теплым – сильно, так тянет перед грозой с реки. Дверь, за которой скрылся Зяблик, поползла, покряхтывая, и захлопнулась, словно ее толкнули с той стороны. Щелк! Алина подкралась на цыпочках, дернула ручку и сползла на исхоженный крысами пол. Дверь была заперта.
Не отставать, не топать, не кричать. Первое правило вылетело к чертям. Алина отстала здесь, в сердце дома, без фонаря и сил идти обратно. Встав на четвереньки, она заглянула в зазор под дверью – ничего, только чернота и пыль. И что теперь? Одной через мрачные залы, по лестнице с мерзкими граффити, во двор, где ждут ее два дружка? Ну нет! Наотмашь ударила дверь, охнула, лизнула кулак сухим языком. Главное – не кричать. Зяблик скоро вернется и вынет ее из этой ваты, в которой все труднее дышать.
Телефон, есть же телефон! Алина вскочила, стала рыться в карманах, нашла. Экран загорелся, свет заметался по стенам, нащупал выход в зал и сгинул в его глубине. Там, в зале, что-то шелохнулось, сделало пару шагов. Алина прижала свет к животу, скакнула в дальний угол, и в ребра ей ткнулся палец велосипедного скелета. Сейчас он, неважно кто – он, выйдет из мутного проема, усмехнется криво, скажет: «Раздевайся». И жизнь, такая глупая, на этом кончится навсегда.
Дверь снова щелкнула, зевнула щелью, и в щель нырнул Зяблик с погашенным фонарем.
– Что ты шумишь? – прошипел он.
– Там, там… – Алина ткнула пальцем в оживший зал, – там…
И засмеялась мелким шепотом – так, будто просыпалась крупа.
Зяблик потащил ее в дверь и дальше, мимо сваленных в кучу матрасов. Комната тянула им вслед руки, скрипела, злилась, но осталась ни с чем. Через десять шагов они выпали на лестницу – широкую, с колоннами и кружевом перил. Солнце било в окна, и в лучах его кружилась легкая пыль.
– Всё, – сказала Алина, – домой.
– Не сейчас, – Зяблик отряхнул Алинины джинсы, – здесь у нас дело. Пойдем.
Квартир на лестничной клетке нашлось две, и обе откровенно ничьи. Вскрытые, они манили внутрь тихими голосами. Зяблик заглянул в первую дверь, принюхался и махнул Алине – можно.
– Что мы тут ищем? – спросила она.
– Следы человека, – снова сказал Зяблик, – свежие. Смотри во все глаза.
Алина побрела по комнате, приглядываясь. Диван – продавленный, но еще крепкий, на нем полуистлевшая нитяная салфетка. Пара туфель, у одной сломан каблук, вторая заляпана брызгами краски. Висящие лоскуты обоев, открытая форточка с битым стеклом. У окна столик под грязной скатертью, и на столике тарелка с едой. Понять, что за еда, невозможно. Слишком давно ее готовили. Рядом вилка, кружка в потеках и россыпь цветных таблеток. Как же так вышло? Вот здесь, за столом, сидел человек, ел, готовился выпить лекарства, и вдруг… что? Сердечный приступ, крик ребенка, внезапное нежелание жить?
На подоконнике обложкой вверх лежала раскрытая книга. «Путь к свету» – прочитала Алина. Из-под книги торчал листок, желтый, ссохшийся мелкими волнами.
15 мая голоса
18 мая межножье
22 мая душнота
30 мая огнь всепожирающий
9 июня конец
До «голосов» тоже что-то было, но под книгой, и Алина не осмелилась узнать. Даже Зяблику показывать не стала. Он искал свежие следы, а эти следы давно покрылись коркой времени.
– Опа! – Зяблик застыл над ободранным креслом.
Алина на цыпочках подошла, схватилась за край его куртки. На ручке кресла стояла пепельница – вполне себе новая, с горкой вонючих окурков.
– Тут кто-то есть?!
– Думаю, да, – кивнул Зяблик.
В животе у Алины громко уркнуло.
– А вдруг это… Хасс?
– Ага, с клыками и без совести, – Зяблик усмехнулся. – Нет тут твоего Хасса.
И, как показалось Алине, добавил себе под нос: «А жаль».
В третьей комнате на леске, привязанной к люстре, висела запертая птичья клетка. На донышке ее догнивали мелкие зерна.