Веркин дом, деревянный, некрашеный, и правда отличался от других. Весь усыпанный кружевом резьбы, издали он казался сказочным. С крыльца же было видно, что кружево подгнило и кое-где рассыпалось в щепки. Тогда, днем, я долго стучал в дверь, но мне никто не открыл. Соседи в огородах не торчали – все же почти ноябрь, на лавочках не сидели, и спросить, вернется ли Верка, не получилось. Расстраиваться я не стал, мало ли, работает человек. Надо явиться к вечернему сериалу, и, скорее всего, мадам окажется на месте. Так и вышло. Веркины окна, закрытые легкими шторами, светили голубым.
На стук откликнулась собака в соседнем дворе. Загавкала глухо, завыла, но быстро умолкла, видно, посчитала свой долг исполненным. В прихожей уронили ведро, ругнулись женским голосом, и дверь, наконец, открылась. Добротная бабенка, как сказал Пименов, стояла, чуть покачиваясь, и от нее несло водкой и чесноком.
– Чего надо? – прохрипела она.
Зыркнула злобно, плотнее закуталась в пеструю шаль.
– Вы Вера Ивановна? – Я шагнул вперед, чтобы свет упал на мое лицо.
– Ну, и чего?!
– Мне бы поговорить с вами. Только в доме, ладно? А то замерзнете.
– Ишь, какой! – усмехнулась Верка. – В дом ему. Так я тебя и пустила! Шляются тут. Пшел вон, а то закричу.
Ветер ударил в стену, взметнул немытые Веркины лохмы. Соседская собака опять разлаялась и стала рваться с цепи.
– Не надо кричать, Вера Ивановна. У меня правда разговор.
– Ту́т свой разговор говори! – Верка схватилась за косяк. – А то мужа позову, уж он тебе задаст.
Вот те раз! Если имеется некий муж, значит, Хасс позабыт-позаброшен, и в этом доме его не прячут. С другой стороны… а кто у нас, как говорится, муж?
И я пошел ва-банк.
– Вера Ивановна, мне ведь мужа вашего и надо! Позовите его, пожалуйста.
Верка прикрыла рот, шумно сглотнула. Нос ее обострился, глазки забегали, и вся она стала похожа на испуганную крысу.
– Отдыхает муж, устал на работе. Грех беспокоить.
Поверх ее плеча я заглянул в прихожую. Там валялись старые туфли и какие-то тряпки, стояли сумки в клетку, пустые бутылки и у левой стены – грубые мужские сапоги. Верка морской звездой растопырилась в проеме:
– А ну, не лезь! Спроси, чего надо, и вали.
– Хасс Павел Петрович, – заторопился я, – знаете такого?
– Пф-ф! Да что вам всем с того Хасса? То мент ходил усатый, теперь ты. Нету его. Сбрызнул, скотина, – Верка тряхнула хлипким кулаком, – одна теперь мыкаюсь. А я еще, между прочим, ничего… ой, как ничего…
Она придвинулась и коснулась меня грудью. Стало мерзко, я отступил на пару шагов, закашлялся. Одинокое мыканье совсем не вязалось с мужем, но указывать на это Верке, ясное дело, не стоило.
– То есть вы не знаете, где Хасс?
– Не-а, – Верка зевнула, – и тебе не советую. Доброй ночи.
Дверь захлопнулась с треском, и собака за забором хмуро рыкнула в ответ.
Я шел обратно по Химиков и думал. В основном о том, что хорошо бы к Верке приставить Мелкого, пусть поработает немного. А то все жрать да жрать. Тетка явно мне наврала, и сбрасывать ее со счетов было никак нельзя. Темнота сгущалась, волнами плескалась у ног. Сонный город вскрикивал разными голосами, пах бензином и пылью. Где-то, в хлюпкой осенней трясине, тонул Павел Петрович Хасс.
Я шел, думал, чиркал зажигалкой, обжигая пальцы. Громко стучал по брусчатке. И снова за мной никто не следил.
– Ты куда? – Песочный в драных джинсах и футболке с индейскими перьями вышел в коридор.
– По делам, – ответил я, глядя в пол.
– А мы уборку затеяли, – он потряс ведром – так, словно меня это тоже касалось.
В кухне засвистел чайник, и мать, веселая, в желтой газовой косынке, бросилась его выключать. Я радовался, что не могу остаться с ними – субботний поход к приличной Хассовой жене был запланирован еще в начале недели.
– Дезертируешь? – прищурился песочный. – Между прочим, здесь и твой дом тоже.
– Именно, – огрызнулся я, – мой! Сам и разберусь.
– Вот и разберись. Сегодня.
Разговаривать с ним не имело смысла. Я снял с крючка куртку, отряхнул испачканный рукав. Песочный тоже молчал, ждал, что я передумаю. К нему подошла мать, все такая же ясная, улыбнулась: