– Ты от Таисии Кирилловны, да? – Невысокая, пышечно пухлая, в махровом халате с маками, она смотрела на меня и улыбалась. – Проходи, пожалуйста.
В коридоре пряно пахло духами и рыбным супом. На тряпке в ряд стояли небольшого размера ботинки. Гардероб был приоткрыт, и я увидел в нем девичье пальто с тонким меховым воротником.
– Сейчас документы принесу, погоди минутку.
– Не надо документы! Я по другому делу. Совсем.
– Так-так, – удивилась она, – это что же за дела?
– Понимаете, тут у вас человек объявился, Хасс Павел Петрович…
Круглые щеки ее вмиг побелели, над губой заблестели капли. Она схватила меня за куртку, впихнула в ванную. Сама вошла следом, накинула крючок и прижалась затылком к двери.
– Дочка дома, не хочу, чтобы слышала. Боится его, плачет. Мы тут обе на нервах. Ты-то чего хочешь?
Сам не понимая почему, я сказал ей правду. Ну почти правду.
– В глаза ему посмотреть. А, может, не только посмотреть…
– Дурачок. – Морщинки у нее на лбу стали резче. – Кого-то он обидел, сестру твою, мать, да? Да?!
Я скреб край ванны, влажной после чьего-то купания, и молчал.
– Понимаю, больно. Но ты-то, ты что можешь? Сколько тебе, шестнадцать, семнадцать? Мальчик еще. Лучше будет, когда и с тобой беда случится?.. Не знаю я ничего. А знала бы, не тебе сказала, а полиции. Чтобы лежал в психушке, лечился и помнил: вылечится – сядет, и надолго.
Руки ее дрожали, и голос был сиплый, злой. Ни на секунду я не мог представить, что эта правильная пуганая тетка может прятать бывшего мужа. Тем более когда на кону стоит покой их общей дочери.
– Его найдут, – сказал я тихо, – вот увидите.
– Конечно, найдут, – она выпустила меня в коридор, повысила голос: – а тетрадки я потом с Комаровым передам, хорошо?
Где-то в глубине квартиры включили музыку. Шопен, бравурный и в то же время очень печальный. Девчонка делала вид, будто ей плевать, и строила стены, зная, что эти стены ее не спасут.
Отпирая входную дверь, мать девчонки горячо шепнула:
– Плохая история, милый, держись от нее подальше.
По средам «Алеко» закрывали рано – в десять, а то и в девять. Ашот, темнокожий, грузный, надевал очки и пересчитывал выручку. Губы его плясали, и по ним легко угадывались числа. Мария в синем переднике, с убранными волосами, терла столы и болтала без умолку. А я сидел за барной стойкой, пил чай из пакетика и ждал, когда она пойдет домой.
В «Алеко» Марию пристроил Милош. Его невеста работала через дорогу, в «Земфире», владел которой все тот же Ашот. Условия оговаривал лично дядя Бичо, и потому Марию там почти носили на руках – и персонал, и те, кто забегал вечерком выпить пару пива.
В первую среду ноября я к концу вечерней смены пришел за Марией. Хотя, если честно, идти никуда не хотел. Настроение было паршивое, и вечер в теплом одеяле, с липовым взваром и стуком швейной машинки казался мне куда приятнее. Десять дней минуло с тех пор, как я говорил с женой Хасса. И все эти десять дней Верка просидела дома, видно, затарилась хорошо. Хрящ то и дело уезжал за город, возвращался довольный, но в гетто так и не позвал. Про отлучки и настроение Хряща я узнавал от Жира – тот сделался совсем ручным и докладывал все подряд. Не докладывал только главного – кто устроил бедлам в моей Берлоге.
Соседи из Хассового дома рассказали не больше, чем Пименов. Квартира была материна, мать десять лет назад умерла. Сам же Хасс пожил еще три года и квартиру продал. С тех пор о нем не слышали ничего. Я вычел из шестнадцати десять и понял, что мать умерла как раз в тот год, когда Хасс окончательно съехал с катушек. В мои шесть с копейками. Не вынесла, видать, сыновних выкрутасов…
Ашот закрыл кассу, сбавил звук у телевизора и скрылся в подсобке. Мария тут же налетела, прижалась губами к губам. Я обнял ее как сестру и отвернулся к своей чашке.
– Народу сегодня было… – неуверенно начала она. – У одного парня с завода, ты его не знаешь, сын родился. Отмечали. Сын… здорово, правда? Я бы тоже хотела.
Телевизор бубнил чуть слышно, на экране мелькали нехитрые местные новости. Дикторша в розовом круглила рот и хлопала пустыми глазами.
– Я скучала, милый! Где ты пропадал?
– Да так… разные дела.
– Ненавижу твои дела! Брось их, слышишь? – Она толкнула меня в бедро, и табурет крутанулся на все сто восемьдесят. – У тебя другая женщина?
– Две, – усмехнулся я, – и у одной из них нет ноги.
– Глупости какие! Нашел, чем шутить.
– Ну ты хотя бы понимаешь, что я шучу…
Мария швырнула в стену тряпку. Сгорбившись, уселась на стол. Надпись «Алеко» на ее фартуке печально скомкалась. Я хотел подойти, тронуть смуглые виски, что-нибудь прошептать. Но не мог, силы оставались только на это – сидеть и пялиться в яркий экран.