– Не хочу так, – сказала Мария в пол, – хочу, чтобы все было как раньше.
– Будет, – пообещал я, – просто нужно время.
– Будет ли? – вздохнула она. – Ты уходишь, дальше и дальше. А я бегу за тобой и никак не могу догнать.
– Ну прости, я правда очень занят. Но это не значит, что ты не нужна.
Она кинулась ко мне, прижалась, и я стал целовать ее в шею. В конце концов, человеку нужны остановки, особенно если ему некуда идти. Барные запахи мешались с молоком и тмином, кожа чуть солонила и плавилась под моим языком. Я спустился ниже, оттянул ворот и впился в ложбинку под ключицей, зная, что останется след.
А потом с экрана посмотрел он. Правда, он. Хасс.
Картофельный нос, щели опухших глаз и кривая, на одну сторону, ухмылка.
– Громче, – закричал я, – громче! Где пульт?
Оттолкнул Марию и, перегнувшись через стойку, стал раскидывать бумаги Ашота.
– Да вот он, уймись! – Мария прибавила звук и дернула меня за свитер.
– …позже потерпевшая рассказала, что агрессии Хасс не проявлял. Тем не менее, полиция призывает к бдительности, и прежде всего в шестнадцатом микрорайоне.
Показали потерпевшую – тетку лет тридцати пяти, с черными волосами и бледной кожей. Она хмурилась и теребила обручальное кольцо.
– Ну подошел сзади… за одежду потянул, сильно, едва не упала. За руку схватил – видите, синяк. Но смирный был, твердил только: «А я, а я…» Как заведенный. Дальше что? Ну дальше вырвалась, побежала, он за мной. Отстал быстро и куда делся, уж не знаю.
Пятитонная гора рухнула с моих плеч. Я залпом выпил остывший чай и закружил Марию в вальсе.
– Он здесь, он здесь! Его не поймали!
– Кто он? Кто? – Мария смеялась и шла мимо такта.
– Хасс! Павел Петрович Хасс!
– Который… маньяк? – Она отшатнулась, сжала маленькие кулачки. – Вот радость-то! Ты посмотри – бедная женщина, глаза у нее какие… А если это случится со мной или с матерью твоей? Тоже затанцуешь?
Я пожал плечами.
Насвистывая, из подсобки вышел Ашот, уже в пальто и шапке. Погасил верхний свет, потряс ключами.
– Закройте, детки. И не сидите тут до ночи, в городе беспокойно.
Но Мария не слышала. Влажно глядя на меня, она почти кричала:
– Ты считаешь, это смешно? А это ничуточки не смешно, это горе, понимаешь? Как можно быть таким… чужим?! Уходи, сейчас же уходи! Видеть тебя не могу!
Губы ее истончились, зрачки разрослись чернотой. Стараясь не разреветься, она прикусила запястье. Я протиснулся мимо Ашота, застывшего в дверях, выпал на улицу и жадно хлебнул холодного ветра. По факту Мария была совершенно права. Но и я был прав, и никто не мог говорить мне, что чувствовать и как себя вести.
На столе стояла ровная стопка книг. Новых, с белыми наклейками цен. Большая часть – по всяким наукам, а в самом низу – два романа в ярких обложках. Солнце пятнило их сквозь тюлевую занавеску, но не грело, и они, прохладные, казались совсем неживыми.
– Чьи кирпичи? – громко спросил я.
За стенкой сразу притихли. Стукнула кружка, скрипнул диван, и кто-то – я знал, разумеется, кто – тяжело и медленно зашагал.
– Они твои. – Песочный с отросшей, но ровно стриженой бородой вошел и встал посреди комнаты. Руки он сунул в карманы, словно боялся, что я напихаю ему в ладони этих ненужных книг.
– Зачем?
– Для радости. – Песочный улыбнулся, и мне захотелось двинуть ему по зубам.
– Забирай и радуйся. – Я сел на пол, прямо где стоял, подтянул к подбородку колени. Другой бы понял, что разговор окончен, и сделал как попросили. Но этот плюхнулся рядом, участливый до тошноты.
– Ладно, парень, не сердись. Я же с миром пришел, и к матери твоей, и к тебе. Может, в чем и не прав, ну так пойму и сделаю хорошо. Думаешь, дурак Анатольич, не смыслит ни фига?.. Мне двенадцать было, когда отец погиб. Все кричали – наш цех безопасный, лучший на заводе. А вот оно как вышло… Но жить дальше можно, понимаешь? Больно, но можно. И книжки читать, чтобы мозг не прогнил.
Вот это он зря, про мозг. Без мозга бы я промолчал, а тут пришлось вспылить:
– Да пусть сто раз сгниет! Тебе-то что?
– Ничего, – из глаз его уходило тепло, – просто люблю твою мать. А ты… учился бы, парень. Черт-те как ведь живешь, так недолго и под откос.
Снова здорово. Он упорно считал меня чем-то низшим, вязнущим в своем же дерьме.
– Учиться… А где у нас тут учиться? В путяге?
– Зачем в путяге? – Песочный пожал плечами. – В области вузов полно.