– Ах, в области, – усмехнулся я, – сплавить хочешь…
Он отвернулся. Видно, хотел, да только стыдился сказать. Думаю, и мать хотела того же – чтобы я ушел, а песочный остался и свил гнездо, в котором можно вырастить новых птенцов.
Солнце слабело, лучи его уже не пробивались через тюль. Комната выцвела, и человек в ней выцвел тоже. Большой, даже, может быть, славный, но бесконечно чужой. Он хотел сделать доброе дело, но не знал как, и выбрал неправильный путь.
– Читать-то будешь? – В голосе его скрипнули камни.
Я покачал головой:
– Ты, кажется, забыл про Крым. Так вот, напоминаю – я пока там и возвращаться не собираюсь.
Взял книги, как были, стопкой, и понес в коридор. Там сложил в мешок для мусора, мешок завязал и выставил на лестницу. Завтра снулый дворник заберет их и кинет в бак, и тема для нас с песочным закроется навсегда.
Давным-давно, в таком же ноябре, мать продала муслиновый шарф – мягкий, в серых прохладных тонах. Продала и пошла в книжный со списком Петра Николаевича. Пакет принесла тяжелый, и я весь вечер бродил с ним по дому как с младенцем. Мать смеялась, говорила – ну хватит, брось. А я только стискивал руки, и книжные углы впивались мне под ребра…
В новом, совсем пропащем ноябре никто не ждал меня наверху. Не листал бумаг, не дышал дымом и не жег зеленую лампу. А книжный пакет, пусть теперь и другой, все еще был здесь. Я вышел в стылый подъезд, чтобы забрать его – не для чтения, а просто так. К счастью, ни мать, ни песочный этого не заметили.
Мелкий заглянул в кастрюльку и сморщился – картошина там лежала последняя. Он сунул ее в рот и сделался похожим на давно немытого хомяка.
– Фто за фигня? Фсе сожвали, фто ли?
Бросился в угол, где хранились банки с консервами, но и там ничего не нашел.
– Иди сюда, – строго сказал я, – рассказывай.
– Ну подожди! – Он уже прожевал картошку и рылся в каком-то пакете.
– Мелкий!
Ответа не было, и я чуть не треснул его тяжелой подушкой. Что за черт! В конце концов, он не домашний зверек, чтобы просто жить за мой счет. Я скинул одеяло, сел и дернул путаные вихры. Не слушая писка, подволок к себе тощее тельце, зажал между колен.
– Слушай, ты! Здесь не дом малютки, и права твои – птичьи. Либо делай, что говорят, либо… сам знаешь. А то ходишь только жрать!
Мелкий перестал рваться, сник. Губы его надулись, будто зацелованные.
– Не жрать, – всхлипнул он, – к тебе хожу… я виноват, что тут еда?
Зазвенели стекла – ветер дунул в них и снова отступил в рябинник. Берлога простуженно задышала. Мелкий хлюпнул носом, вздохнул и обнял меня за шею.
– Ну ладно, ладно, – я отодвинул его и вытер мокрую щеку.
Видно было, что он не голодный. Не поесть искал, развлекался – шарить по моим вещам полюбилось ему с первого дня. Свинтус малолетний… Я вынул из кармана шоколадное яйцо и положил на стол.
– Расскажешь – развернешь.
– Ух, ты! – Мелкий скосил глаза и торопливо забубнил: – Знаешь, эта тетя твоя в ларьке работает. Чипсики вкусные, объелся, прям живот болел.
– Деньги где взял? – нахмурился я.
– Где надо. – Он ткнул меня кулачком в плечо. – Выиграл, в карты!
– Дальше.
– Утром в ларек идет, вечером взад. Ночью в домике, я видел.
Ему хотелось схватить яйцо, но я не давал. Сначала дело – потом яйца.
Речь шла о Верке, которая наконец начала выползать на улицу. Мелкий следил за ней почти неделю, но, похоже, так ничего и не узнал.
– Гости были, хоть какие-то?
– Не-а.
– Может, с черного хода?
– Не-а, черного нет, только крыльцо на улицу.
И то хорошо, значит, он справится один.
– Ни на шаг от нее, понял? Пока не скажу перестать.
– Каникулы кончаются, – снова надулся Мелкий. – Что мне, в школу не ходить?
– Разберемся. – Я вручил ему киндер и разжал коленные тиски.
Печка весело трещала, и по Берлоге волнами гуляло тепло. Мелкий, перемазанный шоколадом, катал по столу толстый трактор.
– Вот бы еще камаз, большой, прямо по колено!
– Дорого, – лениво отозвался я и натянул на ухо одеяло.
– Если папке сказать про камаз, прибьет. – Он тихо засмеялся.
– А мамке?
– Мамка не купит, она деньги папке отдает. Папка мужик, ему и деньги.
Здорово. Таскается с тряпкой, хлоркой травится, или чем у нас теперь в больничках моют, руки – в кашу, спины никакой. А упырь этот дома – водки ждет и сынка колотит, чтобы игрушек не просил. Даже наш, не к ночи будь помянут, Хасс у матери не брал. Святой, великолепный Хасс.
Я весь уполз в одеяло и вжался лицом в матрас. От него пахло сеном и грубой тканью, мать из такой никогда не шила. Хасс… На стороне его Верка не прячет, ясное дело, иначе хоть раз метнулась бы покормить. Но у себя, в доме…