Через полчаса деревья расступились. Открылось поле с подшерстком сухой травы, а за полем – деревня домов на пять или шесть. В сумерках она походила на стаю спящих китов. Хрящ прислонился к осине, сделал затяжку и прохрипел:
– Значит, вот что. Веду к кому просил, по уговору. Спросишь за человечка своего, и обратно. Ну и… должок у тебя теперь. Окей?
Он дохнул мне в лицо, и я захлебнулся чесночным смрадом.
– А правду-то скажут, Хрящ?
– Правду? – хмыкнул он. – Может, и скажут, дело ихнее. А соврут, так сожрешь и в ножки еще поклонишься.
– Как же, как же, двадцать раз.
Здесь, в мокром пустом осиннике, мы могли разорвать друг друга на куски. И тот, кого порвали меньше, бросил бы второго и пошел, и ничего бы ему за это не было. Но Хрящ сунул руки в карманы, а я отшвырнул свою палку. Мы оба хотели в гетто, пусть каждый по-своему, но каждый по-своему сильно.
Темнело быстро, и когда поле осталось позади, все уже выкрасилось серым. Дома казались нежилыми, и только в одном из них в ряд горели окна. Возле дома стояли три машины, не слишком свежие, но явно на ходу. Приехали недавно – от них тянуло теплом и средством для мойки стекол. Хрящ кланялся, смотрел номера, пыхтел, и из-под куртки у него торчала мятая майка. Видно, номера не подвели. Хрящ кинул мне: «Жди», – и, снова согнувшись, потрусил к дому. Крыльцо находилось с той стороны, и я не видел, как он вошел.
Дорога, липкая, вся в ямах, была пуста. Пустым оказался и двор, в который я заглянул через шаткий забор. Посреди двора, давно некошеного, лежал бывший трактор, и через его пробитую стенку торчало тонкое деревце. Окна дома, низкие, ничем не завешенные, манили меня к себе. Посмотреть в любое из них, вот хоть в правое, с наличником, и узнать самому. А потом пусть врут, сколько захотят.
Стараясь не ступать в квадраты света, я подкрался к крайнему окну. Увидел комнату и в комнате длинный стол. За ним – штук десять мужиков в похожих шерстяных свитерах. Все они молча ели из жестяных мисок, а хмурая женщина в черном по очереди подносила им хлеб. Взгляд мой бегал с лица на лицо, с затылка на затылок. Но ни в ком из сидящих Хасса я не узнал. Может, он в другом доме, давно поел и теперь спит? Надо вернуться на дорогу, надо…
Руки, сильные, злые, схватили в кольцо, сжали голодным удавом. Стало трудно дышать, и жгучая боль потекла по обоим плечам. Я дернулся, куснул злую руку, кажется, попав в кость, и выскользнул из кольца. Рванул за дом, через двор и с разбегу нырнул в темное море сухостоя. Трава, высокая, крепкая резала лицо и пальцы, но я бежал и бежал, пока меня не ударили в спину. Тогда я упал, ребрами в камень, хрипнул и затих, подтащив колени к груди.
– Вставай. – В копчик ткнулся носок ботинка, и на голову мне напялили пахнущий пылью мешок.
Оказалось, стоять я могу и даже могу идти. Заломленную руку щемило в районе локтя, но было вполне терпимо. Беспокоило другое, и сильно – захотят ли теперь со мной говорить. Под ногами скрипнули доски, и сделалось чуть теплее, наверное, мы вошли в дом. Лязгнул засов, взвизгнула дверь – все почему-то внизу, и меня, наконец, отпустили. Я стоял, совсем слепой и не знал, как быть дальше. Потащил с головы мешок – тишина. Обернулся – та же тишина, но уже с чьим-то жестким дыханием. Глаза, привыкшие к темноте, поняли, что мы с ним, дышащим, в сарае – небольшом, с пятнами барахла и черной, бездонной ямой подпола.
– Лезь вниз, – сказали из дальнего угла.
– А если не полезу?
– Ничего не узнаешь.
Вот ведь черт! Неуклюже, ребра все-таки болели, я начал спускаться. Подпольный холод лизнул мне икры, бедра и вскоре проглотил всего. Сверху хлопнуло, скрежетнуло, и стало совсем тихо. Причем тихо до звона в ушах – так, как бывает глухой деревенской ночью.
Посветить мне было нечем. Зажигалка, как назло, кончилась, а телефон исчез – видно, выпал из кармана, когда меня повалили в сухостое. Ощупью удалось найти немногое – ящик с железяками и набитые соломой тюфяки. Колкие, с горклым запахом, тюфяки эти оказались весьма кстати. Я повалился на них, но быстро вскочил обратно – начал замерзать.
Через пятьдесят прыжков и столько же приседаний сверху снова заскворчало. Крышка подпола открылась, и внутрь ворвался слепящий свет фонаря.
– Эй, – негромко сказал Хрящ, – не спишь?
– Уснешь тут, – буркнул я.
– Ты того… стой, где стоишь, ясно? Говорить с тобой будут.
Ну наконец-то! Я зажмурился, чтобы лучше слышать, и мне показалось, будто у люка шелестнуло длинное платье.
– Спрашивай, – пропел чей-то голос, непонятно, мужской или женский.
– Где Хасс Павел Петрович?
– Зачем тебе Хасс? – В голосе хрустнула льдистая корка.