Врать или нет? Я дохнул на замерзшие пальцы, открыл глаза. От яркого света хлынули слезы.
– Он обидел мою мать. Хочу рассчитаться.
– Похвально, – об пол стукнули каблуком, – я бы тоже хотел.
Значит, мужчина.
– Но у нас его нет. Здесь, в гетто, никто не бывает просто так.
– А если ты врешь?! – Слезы все еще текли, хотя Хрящ перестал светить мне в лицо.
– У меня тоже есть мать, – голос совсем истончился, – я не вру.
Скрипнули петли, и крышка с грохотом упала. Хрюк, хрюк – дважды повернулся ключ. Обдирая ладони, я бросился вверх, стал стучать и ругаться, но Хрящ и певучее существо, конечно, за мной не вернулись. Оставалось лишь сползти обратно и закопаться в вонючие тюфяки. Надышав немного тепла, я насухо вытер глаза и провалился в сон.
Крышка оказалась со щелями, и утром эти щели прорезались, плеснув на ступеньки серым. Я вылез из тюфячного склепа, весь деревянный, и сразу взобрался к крышке – снова стучать и ругаться. При первом же стуке крышка прыгнула, при втором и вовсе отлетела. Почти не дыша, я выбрался из люка. Никого. По крошеву старого пола прокрался к двери, выглянул – и там никого. Куда же они подевались?
Двор, запущенный, хмурый, мало отличался от вчерашнего. Все тот же трактор с проросшим боком, жухлая трава и рыжие колтуны малинника. Но дом… Я обошел его кругом, и мне захотелось спрятаться. Стекла, все до одного, были выбиты, двери сорваны с петель, а внутри вместо длинного стола валялся полусгнивший мусор. Да не приснилось же!.. От правого окна я побежал за дом, через двор и, как накануне, попал в пересохший бурьян. Вот он, мой коридор, протоптанный в траве! А вот и камень, помявший ребра. И телефон.
Как ни странно, телефон работал. Я отыскал себя на карте – километров за шесть от Мятловки, и вышел на дорогу. Машины разъехались, оставив в грязи глубокие колеи. Значит, все-таки не приснилось? Вдалеке, в мутной хмари, торчала мельница с рваными крыльями, и я вдруг вспомнил городскую легенду, мол, свои живут у мукомольни.
– Карр, карр! – В кряжистых березах вдоль обочины забили крыльями вороны. Они прыгали с ветки на ветку и словно гнали меня прочь. Да я и сам торопился уйти.
Когда впереди, за деревьями, стало слышно шоссе, пошел снег, первый в этом ноябре. Он таял, не касаясь земли, белый, как сахарная вата, но совсем не сладкий. Я ловил его языком и старался ни о чем не думать. Но мысли скакали в моей голове и трескуче, вороньи каркали.
Ближе к десяти утра я, насквозь промерзший, с шершавым горлом, ввалился в дом. Хотелось одного – встать под горячий душ, надолго, и чтобы никто не лез ко мне, хотя бы несколько часов.
– Где ты был?!
Ну конечно, песочный, как без него. Брови насуплены, кулаки – с коровий череп. Еще бы ремень прихватил, папаша суррогатный.
– Мать не спит всю ночь, волнуется! Тебе совсем на нее плевать?
Да что ты знаешь про нас, простейшее существо… про борщ и шепот, и тканные свертки, и узкие руки в шрамах… Я открыл дверь и молча показал ему – уходи. Наверное, он отлупил бы меня, с удовольствием, поверх ночных синяков. Но тут вышла кое-как одетая мать, и оба мы перестали скалиться.
– Анна! – Песочный кинулся к ней. – Зачем ты встала, только уснула ведь! Видишь, он пришел, всё в порядке, ложись.
– Хворый пришел. – Мать коснулась моей щеки. – Буду лечить.
– Ах, бедняжка! Давай его пожалеем.
Они смотрели друг на друга, две встрепанные птицы, и ссорились без слов. Ссорились из-за меня. А я стоял, заслоненный крыльями, и знал, что клевать меня не дадут. Ни сейчас, ни когда-нибудь еще.
– Пойми, – говорила мать, – ему надо, он с детства… сам по себе.
– Да-да, я в курсе, в Крыму! Санаторничает!
Едва попадая в рукава, песочный напялил куртку. Застегнулся, бледнея с каждой пуговицей, гаркнул:
– Совсем в своем Крыму обнаглел! А ты потакаешь!
В тапках и толстой куртке он выглядел жалким. Захотелось толкнуть к нему ботинки, но я не стал. Пусть все сделает сам. Тапки полетели по коридору, песочный зашнуровался и бросился вон.
– Шапка, Денис! – крикнула мать, но он уже хлопнул дверью.
С потолка ссыпалась белая горсть штукатурки.
Мать кроила, а я сидел рядом на детском стульчике и пил молоко с маслом. Хрум, хрум – резали ножницы, оставляя махристый край. На ощупь ткань была мягкая, чуть холодящая, и мне нравилось касаться ее щекой.
– Цвет хороший, – я погладил васильковые складки, – тебе идет.
– Себе и шью, – улыбнулась мать, – друзья Дениски в гости зовут. Говорит, приятные люди, так я вот, чтобы в грязь-то лицом…