– Он там, там! – кричал Мелкий сквозь ветер и шелест шин.
Я подхватил его на руки и так, на руках, донес до Веркиного крыльца. Занавески на окнах были отдернуты, как по заказу, из комнаты лился тусклый свет.
– Ну, смотри. – Я поднял Мелкого к стеклу и сам заглянул внутрь.
Внутри горел торшер с тканым абажуром, дымилась картошка, только снятая с огня, и шесть бутылок пива ждали кого-то на низком столике. Кого?! Недавней осенней ночью, в кинутой богом деревне, я так же стоял у окна. Впивался ногтями в рамы, дрожал и верил, что все должно выйти по-моему. А вышли лишь дуля с маком и скверный-прескверный долг.
– Он! Зяблик, он! – Мелкий едва не свернул мне шею.
Низкий, ниже Верки, толстый, как паровоз. Нос – нашлепка на пол-лица, битые в драке губы. Злой, увечный, вынутый с самого дна. И все же не Хасс. Опять, опять не Хасс!
Мелкий выскользнул у меня из рук, запрыгал по снежной каше:
– Он, он? Я молодец, скажи? Правильно сделал?
– Да, правильно, Мелкий. Ты молодец.
На всякий случай я оттащил его подальше – если заметят, Верка устроит скандал, на этот раз и правда с мужем. А синяков мне хватает и так.
– Езжай домой, – я сунул ему денег на автобус, – завтра вкусного принесу.
– Ура-а-а! – Он облизнулся и порскнул через улицу, к остановке.
Натянув капюшон, я ткнулся в гладкий березовый бок. Постоял, обдирая белую кожу, продышался и пошел прочь. Делать здесь больше было нечего.
Когда я добрался до дома, пешком, сквозь мокрую снежную завесь, стало совсем темно. Окна мои не горели – мать поехала в гости, к тем самым песочным друзьям. Фонарь над подъездом светил плоховато, и у того, кто сидел на скамейке, почти не осталось лица. Я поздоровался, мало ли, свой. Тот замычал и поднялся. Выставил лоб, пошел на меня, но неуверенно, будто слепой. С силой, на кашле, сипнул:
– А я.
Узнать его было легко.
Свиные глаза, мутные, как под пленкой. Кривой, сползший в сторону рот. На подбородке – канава шрама и тонкая нитка слюны. Павел Петрович Хасс. Явился.
Крупно сглотнув, я перегнулся вдвое. Взвыл, подавил тошноту и вдруг рассмеялся – громко, до пятого этажа. Хасс затоптался, охнул и тоже взорвался смехом, диким, будто звериным. Внутри его смеха бурлило: «А я, а я, а я».
– Да что – ты? Что?!
Хасс перестал смеяться, вытер ладонью рот. Строго спросил:
– Где… а… я…
А… я… Аня? Ну конечно, Аня! Вот кого он искал! И мог ведь найти, и встреча эта добила бы всех троих.
– Пойдем, – я взял его за рукав, – пойдем со мной, скоро ты будешь с Аней.
Глава 8
Из приличной семьи
Глаз. И еще глаз. Внешние уголки подкручены вверх. Неплохие глаза, особенно если подкрасить. Нос – все тот же горбун, но теперь не простой, а греческий. Это Игорь говорит, а Игорю, конечно, виднее. Рот большой, ох, какой большой. А в помаде так просто огромный… Но ничего, значит, без помады. Алина вытерла губы и неумело припудрилась.
Платье для дискотеки она выбрала сама. Сказала маме не мешать, и та первый раз в жизни послушалась. Сапфировый Алине очень шел – мягко голубил глаза и вовсе не подчеркивал худобу. Пышная юбка, чуть выше колен, делала женскими бедра. И даже грудь, извечная беда, в новом платье будто подросла.
Алина забралась под кровать и вытащила коробку, ту самую, с секретами. Открыла. Из коробки пахнуло цветами и пылью. Цветами – от старых духов в плетеной бутылочке. Раньше, кроме бутылочки, там жили записки, от Алины самой же Алине, кусочек ткани и книжка. В книжке – стихи и сухой пятилистник сирени, это чтобы вернулся папа.
Папа. Совсем не похож на Алину. Или похож?
Она посмотрела на часы. Половина шестого, до начала дискотеки час, не меньше. Кинулась к ноутбуку, набрала: «Хасс Павел Петрович фото». Развернула на весь экран, притащила к зеркалу.
Ну?! Похож или нет?
Круглое лицо, и щеки такие жирные. Небось из-за ушей торчат, если сзади смотреть. А у нее, Алины, овал, худой и без всяких щек. Ура, минус. Но линия губ… вроде его… плюс! Брови изогнуты… ах, как плохо изогнуты! Тоже плюс, черт возьми. Нос, к счастью, греческий, не то что Хассова картошка. Минус. И волосы – минус тоже, у Хасса они жидкие и прямые. Минусов больше, куда больше, чем плюсов, но плюсы-то есть. Значит, есть и возможность…
Нет, не теперь! Алина захлопнула ноутбук. Вернулась к коробке. Отодвинув письма Зяблика, достала мешочек темного бархата, а из мешочка – Игорев камень. Поцеловала его, счастливо улыбнулась. Сегодня она не будет сидеть на стульчиках для уродин. Так, как сидела всегда. Да-да, сидела и делала вид, будто это в порядке вещей. Сегодня Игорь возьмет ее танцевать! Возьмет не раз и не два. Они станут кружиться, или что там надо, когда танцуют. А фифа от зависти сжует свои колготки.