– Прости, детка, не могу вернуться, диктант четвертной, потом проверять до вечера. Съешь таблетки и сиди дома, поняла?
– Да, мам, хорошо, – она вздохнула в трубку и нажала «отбой», – и что теперь?
– Теперь ты – моя, отныне и до ужина. Идем!
Зяблик двинулся к автобусной остановке. Он шел и даже не оборачивался, видно, знал, что Алина рано или поздно побежит за ним.
В автобусе сели у печки. Алина скинула ботинки и пристроила ноги на теплую решетку. Напротив ехали женщина и малыш. Женщина молодая, но очень толстая, с сальными волосами и хмурым лицом. Малыш краснощекий, в шубе и шапке с меховой оторочкой. Ему было жарко, он ерзал и задевал сапожками материны брюки. Мать покрикивала на него, мол, сиди смирно, но он все так же кряхтел и выкручивался.
– Ну, докладывай. – Зяблик снял перчатки, растер подмерзшие пальцы.
– Что докладывать?
– Почему опять прокисла.
– Я не прокисла, – обиделась Алина, – мне противно.
– А что так?
– Одноклассники… взбесились. Бросаются на меня, как шавки. Гав, гав! Ненавижу!
Малыш, извернувшись, ударил мать в колено. Та индюшачьи вспухла, забордовела, принялась кричать:
– Да сколько можно! Достал, сил нет! Вон, маньяк по твою душу спешит! – Она кивнула в окошко. – Вон, гляди, гляди!
Мальчишка охнул, сжался в комочек, уголки его губ поползли вниз.
– Не бойся, – подмигнул ему Зяблик, – это не за тобой.
– А ты чего лезешь? – нахмурилась тетка. – Сказала за ним, значит, за ним.
– По секрету, – Зяблик наклонился к малышу, – маньяки мам любят больше. Мамы вкуснее.
– Козел, – парировала мать, а малыш испуганно обхватил ее обеими руками.
Дело шло к половине первого. Людей в автобусе почти не осталось. Город редел, разбавляясь белыми пустырями, делался беднее и ниже. Алина прижималась лбом к стеклу и представляла, как Игорь, с уже побледневшим синяком, входит в класс. Как фифа кричит ему: «Сюда, Игорек!» – и он с облегчением проходит мимо первой парты. Той самой их парты, с изнанки которой вырезано иг + ал =…
Автобус дернулся, фыркнул и встал у потрепанной остановки.
– Конечная! – крикнул водитель, и пассажиры лениво потянулись к выходу.
Район был окраинным, но еще не сельским. Блочные пятиэтажки с нашлепками балконов, редкая паутина деревьев, кубики гаражей. Замершая стройка, обнесенная косым забором, и напротив нее – горелый торговый центр.
– Зачем мы сюда приехали? – поежилась Алина. – Опять кого-то ищешь?
– Кого искал – того нашел. А здесь – край земли и нет твоих знакомых. Идем, – он махнул в проем между домами, – начало прогулки там.
Дорожка, хорошо утоптанная, привела их в тихий двор. Посреди двора стояла деревянная горка, широкая, с высокими бортами. Зяблик попытался забежать на нее, но поскользнулся, упал и с хохотом съехал вниз.
– Скользкая, зараза! Давай кататься.
– Я не буду, – насупилась Алина, – у меня кости тонкие, упаду – сразу перелом.
– Принцесса на костях, – прыснул Зяблик. – А на санках будешь?
В кустах неподалеку и правда лежали санки – большое корыто, крашенное под мухомор. Алина долго смотрела на него, крутила в голове разные оттенки «нет», но в конце концов кивнула:
– На санках буду.
– Вот и славно. – Зяблик подхватил корыто и потащил его к лестнице. Забрался наверх, уселся и крикнул: – Ну чего ты, залезай!
Алина, оскальзываясь, поднялась на площадку, втиснулась в санки перед Зябликом, и тот крепко обнял ее за живот.
– Может, не надо?
– Надо, пациент, надо! – Он толкнулся ногами, и санки с силой поволокло вниз.
Алина зажмурилась, по-рачьи вцепилась в Зябликовы запястья. Холод хлестнул по глазам, прихватил дыхание, но где-то в середине горки жесткий ком в груди лопнул. Алина поймала ветер, раскинула руки и закричала на весь двор:
– А-а-а!
Санки быстро остановились, но Алине не хотелось подниматься. Она сидела, прикрыв колени юбкой, а Зяблик все так же держал ее за живот.
– Расскажи-ка про класс. Чего они хотят?
Алина отряхнула с юбки снег.
– Не важно. Просто новая жертва. Сначала та девочка, помнишь, странная такая. Теперь я. Им надо кого-то гнать, вот мы и бежим.
– А ты не беги. Пойми, кто там главный, и врежь ему пеналом.
– Ага, а он мне – сдачи.
– Ну и пусть, – Зяблик крепче прижал ее к себе, – зато все будут знать, что ты опасна.
– А я опасна? – обернулась к нему Алина.
– Очень, – ответил он и, будто ожегшись, отдернул руки.
Они скатились еще раз десять, и с каждым разом Алине все больше хотелось колкого ветра в лицо, скрипа санок о горочное дно и этих рук… таких же сильных, на животе. Двор оживал, зевая форточками, и мятые его жильцы то и дело поглядывали наружу. Первым в мороз выскочил парень, небритый, в куртке и растянутом трико. Оставляя кривую дорожку следов, трусцой побежал вдоль дома.