Ноги медленно согревались, и пальцы, прежде совсем немые, начали тихо ныть. Казалось, еще немного чая, и от Алины пойдет густой белый пар. Впрочем, пара в кафешке и так хватало – он рвался в зал из окна раздачи, чуть кисловатый, пахнущий гречей и сосисками. Зяблик помалкивал, доедая третий пирожок, и щеки его слегка горели.
– Эй, – Алина помахала салфеткой, – а где же песня про восемь вздохов? То все уши прожужжал, то ничего.
– А зачем жужжать? – Он слизал повидло с пирожкового бока. – Видишь, ты сама спросила, значит, есть интерес. Раз есть интерес, значит, процессы идут.
– Да какие там процессы, – скривилась Алина, – меня парень бросил, мне влюбляться некогда.
– Ничего, найдешь время.
– Ну хорошо, предположим, твои мечты сбылись – я влюбилась. Ты-то влюбишься сам?
– Конечно, нет, – Зяблик сыто откинулся на спинку стула, – и запомни, это не мечты, а неизбежность, как дождь, смерть или контрольная по физике.
За соседним столиком расшумелись – дядьки, пожилые и, кажется, сильно нетрезвые. Поминали какую-то Ирку с завода, грозились изрядно ей наподдать. Потом перекинулись на детей, в основном, ругали, и только один с рыжими усами все твердил: «Моя другая, моя хорошая».
– Папаши, – усмехнулся Зяблик и вдруг словно посерел, подернулся мутной дымкой, – ладно хоть такие, у меня никакого не было… Твой-то не пьет?
– Без понятия, – призналась Алина и вдруг неожиданно для самой себя зашептала: – знаешь, я боюсь, что мой отец… плохой, очень плохой.
– Насколько плохой?
– Возможно, он преступник!
– Да ну, – Зяблик подался к ней и тоже зашептал, – рассказывай.
– Я боюсь, что мой отец – Хасс. Ну тот, который маньяк, помнишь?
– С чего ты взяла?
– Долго рассказывать, но, поверь, аргументы серьезные.
– А боишься чего? Что сама по наследству с приветом?
– Ну… да, и этого тоже.
– Да и пусть, – Зяблик перестал шептать, – с приветом-то интереснее.
Дядьки дружно захохотали, и тот, усатый, громко пообещал не давать спуску Ирке. Буфетчица в грязном фартуке вынесла с кухни бутылку водки, шмякнула им на стол. Одобрительно отгудев, дядьки примолкли, и Алина снова наклонилась к Зяблику:
– А еще я боюсь, что он на меня нападет.
– И? – Зяблик поднял брови.
– И… конец…
– Убьет?
– Нет… – Алина крупно сглотнула, – другое. Ты понимаешь?
– Допустим.
– И еще кое-что, – она до белых пятен сжала кулаки, – у меня в голове ад. Как будто я в детстве забыла одну вещь, ужасную вещь, и теперь эта вещь хочет вспомниться и лезет, лезет… бр-р-р! У тебя такое было?
– Нет, – Зяблик одним глотком допил чай, – я ничего не забываю.
За спиной у Алины кто-то постучал в окно. Она обернулась. К стеклу прижался мальчишка, совсем мелкий, с белыми кудряшками, смятыми шапкой. Нос его свинячьи сплющился. Мальчишка растопырил пальцы: на одной руке все пять, на другой два, словно показывал число семь.
– Смешной какой. – Алина помахала ему, и мальчишка тут же исчез.
– О-о-чень смешно-о-й, – зевнул Зяблик и хмуро добавил: – просто обхохочешься.
Та же буфетчица, на этот раз с подносом, собрала с их стола посуду. Зыркнула на Зяблика, потом на Алину, покхекала.
– Чего сидите-то три часа, место занимаете? Поели – свободны, а нет, так еще закажите.
Она повозила по столу тряпкой, стряхнув на Алину крошки, и потащила в кухню поднос. Зяблик поднялся:
– И правда, пойдем, дела кой-какие есть.
– А где? – сомлевшей Алине дел уже не хотелось.
– На кладбище. – Он натянул колпачок. – Минут двадцать ехать, смотри не усни.
Наползала вечерняя серость. В серости этой кладбище не было страшным – просто заснеженный парк с темной щетиной деревьев. Дорожка, плотная, со следами тракторных гусениц, вывела к правлению. Там Зяблик остановился, посмотрел на сотовом время, сказал:
– Я зайду минут на двадцать. Погуляй тут пока.
– А зачем ты идешь?
– Любопытному на рынке прищемили… что-то в крынке.
– Ну и ладно, – обиделась Алина, – храни свои секреты.
– Пошел хранить. А ты жди. Только не стой на месте, замерзнешь.
Он поднялся на крыльцо, постучал ногами, стряхивая снег. Заглянул как в зеркало в оконное стекло.
– Эй, – хрипнула Алина ему в затылок, – зачем я тебе, что ты возишься со мной?
Зяблик пожал плечами и нырнул в раскрывшуюся щель. Дверь за ним громко захлопнулась.
Алина потопталась, почитала объявления на стенде, подстыла. Бродить просто так было скучно, и она решила найти могилу дедушки. Мама приводила ее туда раз в год или два – для уборки и просто постоять. Дедушку Алина почти не помнила, но на могилу его ходить любила. Там было тихо и зелено, и чирикали разные птицы. И мамино лицо, часто такое тусклое, начинало лучиться теплом. Алина вспоминала, как идти – вроде по главной аллее вглубь до старого тополя, от тополя налево, до третьей дорожки, и по ней метров сто или двести.