Тополь нашелся быстро – черный, с желтыми блинами подпилов, он одиноко торчал на перекрестке. Алина повернула и сразу оказалась по щиколотку в снегу. Пошла дальше, притопывая, чтобы снег не лез в ботинки. Памятники здесь стояли густо, многие покосились, и кое-где лежали вырванные с корнем кресты. Третья по счету дорожка, узкая, как канавка, повела вдоль кустов с гибкими ветками. Алина цеплялась за эти ветки и всматривалась в могилы за ними. Семеновы, Боевы, Кипаридзе… где же дедушка? Встала, пытаясь припомнить, и вдруг услышала тихое «у-у-у…». Кто-то, кого Алина не видела, тонко печально стонал. Сделала шаг назад, чуть не упала в кусты, и снова протяжное «у-у-у…», рядом, словно из-под земли. Алина, с едкой горечью во рту, заозиралась и очень скоро нашла – метрах в трех от тропинки, у могилы с треснувшей плитой сидела бабка в тулупе. Сидела прямо в снегу, без всякой скамейки и скорбно тянула: «У-у-у…» Боясь потревожить ее, Алина стояла не шевелясь, а плач все рос, делался громче и… на самой высокой ноте оборвался. Бабка подняла голову и тяжело уставилась на Алину. Глаза ее были темные, будто вовсе без белков. Прикусив губу, чтобы не закричать, Алина бросилась бежать. Но почему-то не назад, к тополю, а дальше по тесной канавке. Она неслась, подворачивая ноги, и кладбище гудело ей в самые уши: «У-у-у, у-у-у, у-у-у…»
Показался перекресток, большой, широкий, может быть, с людьми. Но тут подкачал развязанный шнурок – ужиком прыгнул под ноги, утянул на обочину, в снег. Пока Алина чистила пальто, плач сошел на нет. Сделалось тихо, как утром, когда все еще крепко спят. В тишине этой хрустнули ветки, и влажным ватным одеялом лег Алине на спину чей-то взгляд. Она огляделась – никого, только кресты и блеклые пятна тряпочных цветов. Двинулась к перекрестку, и ватное одеяло тяжким шлейфом потащилось за ней. Крикнула, разгоняя страх:
– Зяблик, ты?!
Вышло слабо и жалко, звук растекся между могилами, а взгляд лишь плотнее прижался к спине. Зашагала скорее, на перекрестке свернула наугад – туда, где пошире, и, захлебываясь: «Зяблик, Зяблик», потрусила по жесткой аллее.
Впереди показалась спина – синяя, такая живая среди черно-белых плит.
– Стойте, – закричала Алина, – пожалуйста, стойте!
Ее услышали, обернулись, и в синем пятне вспыхнули алые огоньки гвоздик. Теплые волны пошли от затылка к лопаткам, стало легче дышать. Алина помчалась на огоньки, и вскоре в мутной предвечерней мгле ей удалось разглядеть знакомое лицо. Борисовна, в строгом пальто с лисьим воротником и старомодных сапожках.
– Алина?! Как вы сюда попали? Одна, и в такое время?
– Я… я… – Алина искала слова, – кажется, заблудилась. Тут где-то дедушка мой… потерялся.
– Но Виктория Ивановна сказала, вы больны. Или нет?
– Понимаете, – снова замялась Алина, – живот… он болел, а потом прошел. И мне захотелось… к дедушке.
– Что-то здесь не так, – нахмурилась Борисовна, – я не знаю что, но… впрочем, дело ваше.
Гадкий взгляд, лизнув напоследок спину, исчез. Вдали, будто только проснулся, запел, заворочался город.
– А я к маме, – Борисовна качнула тяжелую гроздь гвоздик, – у нее день рождения. Хотите со мной, раз уж заблудились? Тогда и к выходу вместе.
Двадцать минут, отведенные Зябликом, подходили к концу. По-хорошему, надо было бежать обратно к правлению. Но Алина бежать не могла. Во-первых, не ясно куда и страшно, очень страшно, а во-вторых… разве можно бросить Борисовну? Вот так, одну, с букетом, перевязанным темной лентой?
– Спасибо, Алла Борисовна. Давайте сумку, я понесу.
Из сумки они достали жесткий веник, совок и термос с пузатой крышкой. Пока Алина пила пахнущий дымом чай, Борисовна чистила памятник. Чуть розоватый, с прожилками, он выступал из-под снега липкой конфетой.
– Я не люблю дни рождения. – Борисовна уронила перчатку, но поднимать ее не стала. – Суета, готовка, подарки эти, вечно купишь что-нибудь не то. Но мамин день – другое. Гостей не звали, ехали за город вдвоем, холода не боялись. Мы вообще всегда были вдвоем. Как подруги… больше, чем подруги.
Алина прижала кружку к губам, будто пьет. Она не знала, что отвечать, и пряталась, и стыдилась себя за это. Но ответа, похоже, от нее и не ждали. Борисовна сметала снег, говорила без остановки, и голос ее, учительски громкий, гулял по пустому кладбищу.