– Кто т-м т-пчется? – крикнули сверху, глотая гласные. – Лезь сь-да, треть-м будь-шь!
Потом громко дзынькнуло, покатилось, и тот же голос ниточно взвыл:
– Да едрить ть-бя, Колян!
Не слушая, что будет дальше, Алина пырнула дверь ключом.
В коридоре на табуретке, вынутой из кухни, сидела мама. Прямо посреди коридора, даже не прислонясь к стене. Сидела криво, на полсиденья, крутила сотовый, так, будто мылила руки, и молча смотрела куда-то в счетчик. Алина, спустив с плеча рюкзак, молчала тоже. Скворчало радио, икали, как наплакавшийся ребенок, часы. И пахло печеной картошкой, шафранной, теплой, с крупинками соли на кожуре.
– Мам… ты чего?
– Я жду свою дочь, у которой болит живот.
– Он больше не болит.
– Не знаю, что с тобой происходит, – мама так и смотрела мимо, – но раньше ты мне не врала.
Алина виновато хлюпнула носом и спрятала в рукав письмо. На всякий случай, чтобы не врать еще раз. Подошла к маме, как была, одетая, обняла ее. Но та не шевельнулась.
– Не вешайся. Ты тяжелая.
«Ты тяжелая, – говорила она и не брала Алину на руки. – Я знаю, детка, ты устала, но ты тяжелая…» А мимо несли легких детей – розовых, сонных, с пальцами в мокрых ртах.
– Мам, обними меня, – Алина присела на корточки, – тяжелую обними.
– Прости, но я не хочу.
Радио тонко пропикало девять. Соседи включили вечерние новости, и дом наполнился тихими свежими голосами.
– Мам…
– Я понимаю, – выкрикнула она, – шуры-муры важнее матери!
– Какие шуры-муры?
– А то непонятно, с кем ты шлялась!
– Я шлялась с Аллой Борисовной, – ровно сказала Алина, – а Игорь, если ты о нем, бросил меня еще вчера.
– Бросил? – Голос мамы стал рыхлым как пляжный песок. – Не удержала, значит… Все в игрушки играешь, женщины в тебе нет!
– А в тебе?
– Что? – Она наконец посмотрела Алине в глаза.
– Ты ведь тоже не удержала – папу. Может, мы обе с тобой… бракованные?
За стенкой переключили канал. «Карусель, карусель – это радость для нас», – запели сплюснутые голоса. С кухни потянуло горелым.
– Картошка. – Мама встала, одернула мятый халат. – Пошоркаться хоть не успели? Такой брак, увы, не поправишь.
Чьи-то ручки, гадкие, склизкие сжали Алинино горло – до хрипа, до тошноты. Она нырнула под табуретку, ничком, и зарыдала почти вслух. Вот так. Теперь все они, даже мама, будут тыкать ей в нос грязные тряпки. Давай задыхайся, не жалко, ведь ты не такая, как мы. А ей-то просто хотелось немного радости. Хотелось поверить, что тощая плакса с лягушкиным ртом тоже кому-то нужна.
Алина отбросила табуретку, и та, кувырнувшись через себя, врезалась в дверь туалета. Не слышать грохота мама не могла, однако из кухни не вышла. И правда, зачем выходить к испорченной, пошорканной дочери. Пусть валяется в коридоре, нюхает пыль и делает чертовы выводы. Мама-мама, ну как же тебе не врать? Такой тебе, которая ничего не слышит? Ты слышишь вообще что-нибудь?! Быть может, папа, плохой, неудачный папа вот так же лежал на полу, пока ты гремела кастрюлями? И ждал, что ты выйдешь к нему, и плакал от одиночества…
Кастрюли и правда гремели, озлобленно, глухо, словно мама сражалась с кастрюлечным войском. Алина зажала уши, и в рукаве ее что-то хрустнуло. Письмо!
«Ты славная, и мне с тобой не скучно».
Вытащила самый краешек, коснулась губами зеленых чернил. Улыбнулась.
Гремите своими кастрюлями. Я славная, и я не одна.
Они сидели за партами – неплотно, как фигуры в конце шахматной партии. Жевали, листали учебники, спешно списывали домашку. Верзила Горев, развалившись на двух стульях, дул в детскую дудку. Та жестко выдыхала: «Ду-у-у!» – и выплевывала шуршащий язык. Алина вошла, глядя в пол, так же, не поднимая глаз, села. Она ждала, что в спину ей полетят смешки, но сзади тихонько гудели о чем-то своем. Пахло пылью, духами и булочками с корицей – столовая начинала готовить рано.
«Ду-у-у!» – рявкнула верзилина дудка, и девочки с третьей парты хором крикнули:
– Хватит!
«Хватит!» – подумала и Алина и крепко стукнула по столу. Как там Зяблик сказал? Гонят, а ты не беги? Она расправила плечи и тут же снова свернулась, будто перепуганный еж. На доске крупными буквами было написано:
СЕДОВА ШЛЮ…
Встала, взяла тряпку, слишком мокрую и оттого непривычно тяжелую. Начала стирать. По доске текло, как в ливень по окну, а сзади надсадно хрипело: «Ду-у-у! Ду-у-у!»
Пойми, кто главный, и врежь ему пеналом.
Алина обернулась. И правда, кто здесь главный? Дудящий Горев, скалящий желтые зубы Дерюгин, лупоглазая овца Анютка? Или фифа, невинно глядящая в зеркальце? Нет, не фифа и не Горев. И даже не Дерюгин, хотя писал-то, конечно, он. Главный – это Игорь. Ясный, лощеный, с пятерками в дневнике. Дунул на угли и убежал, спрятался, пока горит. Сидит у фифы под крылышком, и ничего-то ему не страшно.