Я стоял перед его столом, и с моих ботинок на ковер сползали сероватые снежные безе. Михеич ломаным ногтем скреб вчерашнюю щетину и гудел:
– Сегодня отнести надо, завтра, говорю тебе, будет поздно. Давай-ка, парень, в «Галан» прямиком, Ситько там ждет не дождется. Ты понял? Ну что киваешь-то, словами скажи!
– Понял. – Я раздавил снежный комок и почти услышал, как тот хрустит. Звуки вообще стали слышнее, ближе. Бом-бом-бом – шеф мешает в кружке чай, вж-ж-жиу, тум-м-м, тум-м-м, тум-м-м – кто-то с улицы вошел в приемную и теперь, стряхивая снег, слоновьи топочет. Пф-ф-ф, пф-ф-ф – за окном, чихая, примеривается к баку мусорная машина.
– Тогда повтори, – взвизгнул шеф, и в голове моей лопнула какая-то струна.
– «Галан», Ситько, сегодня.
– То-то же. И не стой, будто столбик соляной, иди, иди!
Я снова кивнул и попятился к выходу.
В коридоре купил автоматный кофе. Приторно сладкий, хоть я и спустил линейку сахара до нуля. Сел на продавленный диванчик – тот самый, где Жир передал мне донос на белобрысого. Закрыл глаза.
С лестницы неслись голоса, слишком громкие, слишком живые. По большей части мужские, кое-где матерно грязные. Я слышал обрывки фраз, и обрывки эти метались во мне, как брошенные билетики по перрону. Казалось бы, все решено, но сделать последний шаг на ту, невозвратную, сторону было очень непросто. Кофе быстро остывал, в рот лезли сахарные крупинки, похожие на речной песок. Я бросил стаканчик в урну, поднялся и побежал по лестнице вниз. Ситьковский конверт, спрятанный за пазуху, больно колол мне ключицу.
Звонок известной квартиры на улице Правды, дом шесть, давно вырвали с мясом. Я постучал кулаком в дверь, и она почти сразу распахнулась. Из проема, темного, пахнущего брагой и гнилью, на меня выпал человек. Не слишком тяжелый – я без труда поймал его и втащил обратно в квартиру. Зажегся свет, и я разглядел своего выпаданца – Колька Мендель, учился класса на три раньше. Последний раз мы виделись еще осенью, и с тех пор Колька здорово сдал. Похудел чуть ли не вдвое, растерял часть зубов, и в лице его появилось нечто смертное, будто за добавкой водки Колька бегал не в ларек, а на ту, неживую, сторону. Я усадил Кольку у стены на тюк с тряпьем и поднял глаза. Из тусклого коридорного чрева улыбался Йоша, Колькин дружок. Как всегда, лохматый, опухший, с синей подбитой губой. Два пальца на левой руке, средний и безымянный, были в гипсе. Из-за Йошиного плеча выглядывал приземистый Хрящ.
– Принес, болезный? – Хрящ обогнул Йошу и пошел вдоль строя бутылок, пустых и, кажется, чисто вымытых.
– По уговору. – Я сдвинул Колькины ноги с прохода и шагнул навстречу Хрящу.
Тот протянул широкую ладонь, затянутую в перчатку, и поиграл пальцами. Помедлив, я вытащил из-под свитера конверт.
– Вот и славненько, – Хрящ схватил конверт и подмигнул мне, – иди, погуляй. Минуток тридцать, и все будет в ажуре.
– Нет, Хрящ, я не пойду. Хочешь что-то делать – делай при Зяблике. Игры втемную кончились.
– Ух ты, серьезно. Позырить хочется? Зырь, Хрящ не жадный. Веди-ка ты нас, Йоша, в кухоньку, там и поиграем.
– Прошу! – нелепо изогнувшись, Йоша махнул гипсом вглубь квартиры. Хрящ зашагал, держа над головой конверт – мол, честный, как Дон Кихот. Я, не спуская глаз с конверта, двинулся за ним. Колька, бледно-желтый, цвета прошлогодней травы, остался на полу у входа.
В кухоньке Йоша зажег под чайником газ, и мы все трое уставились на него, словно ждали большого фокуса. Когда начало закипать, Йоша надел на здоровую руку садовую перчатку, а на больную – такую же перчатку, но с двумя срезанными пальцами. Щипцами для колки сахара взял конверт и принялся водить им над паром.
– Нож! – крикнул Йоша, и Хрящ, будто операционная сестра, протянул ему стилет с тонким лезвием.
Аккуратно поддевая край, Йоша отклеил клапан конверта. Бумаги вынул и протянул Хрящу. Конвертом же помахал в воздухе, потом положил его на стол, накрыл белым листом, а сверху бухнул толстый том советской энциклопедии.
– Смотри, Фома неверующий! – Хрящ развернул бумаги, сфотографировал и подтолкнул ко мне. – Все, больше не прикоснусь. Конверт высохнет, Йоша заклеит, и вали в свой «Галан».
– Кольку проверю, дурной он сегодня. – Йоша залпом осушил стакан чего-то почти прозрачного, сдернул перчатки и ушел, прикрыв за собой дверь.
– Ну, что глазеешь, как баба изневоленная? – Хрящ опустился на табурет. – Дело житейское, с тебя долг списан, мне тоже кой-чего перепадет. То ли еще будет, Зяблик, то ли еще будет… И кстати, ежели чего болтануть захочешь про гетто или про делишки наши грешные, то придержи коней. Сам знаешь, беда случится. А тому, кто тебе гнейс сосватал, приветик передай, если свидитесь когда.