Вернулся Йоша, снова натянул перчатки. Понюхал конверт, довольно кивнул, сунул бумаги внутрь и «карандашиком» приклеил клапан на место. Так же, как и в первый раз, изогнувшись, махнул гипсом, теперь в сторону выхода. Я взял конверт и, не прощаясь, нырнул в кишку коридора.
Кольки там уже не было.
На ресепшене опять сидела Катя, соседка первой Хассовой семьи. По-прежнему густо накрашенная, с яркими ногтями и траурной черно-желтой прической. Увидев меня, Катя оживилась, даже с места вскочила. Залопотала, хлопая ресницами, и на щеку ей просыпалась щепотка туши.
– Слушай, а я тебя вспоминала, ну чуть не каждый день! Куда пропал-то? Знаешь ведь – работаю где, живу. Зашел бы, борщок варю – высший сорт! Погоди, случилось чего? – Катя перегнулась через стойку. – Может, помощь нужна? Я могу, я надежная, честно.
Голос ее звучал будто из стеклянной банки. Половину слов я не слышал, да мне и не нужно было. Лишь бы почту приняла, а дальше хоть трава не расти.
– Держи, Катя, это в «Галан», сегодня передай, обязательно.
Крупные пальцы – на среднем дешевое кольцо – взяли конверт, бросили его на стол и потянулись к моей руке. Вот только не сейчас! Я дернулся и, кажется, зашипел. Катя обиженно скривилась, уронила плечи и плюхнулась обратно в свое кресло. Бросив короткое «пока», я почти выбежал из стекляшки. Ветер полоснул меня по лицу, умыл, невралгически стиснул ребра и погнал по темнеющим улицам к дому дяди Бичо.
Окна, плотно завешенные, но яркие, подкрашивали снег рыжим. Я стоял в подоконном сугробе, прижавшись к стеклу затылком, и вдыхал теплые запахи фруктов и меда. Пахло на самом деле совсем иначе – бензином, шинами, влажными дровами. Но я знал, что там, внутри, Мария чистит мандарины и готовит терпкий зимний чай. Она разгрызает тонкую корку, смеется, щебечет как певчая птичка. И все, кто живут в доме, плывут по большому тихому морю. Петша с Петером, оба в вязаных свитерах, играют на диване в шашки. Худенький Милош, надев очки, читает книгу с картинками. Дядя Бичо, смуглый, в рубахе, расстегнутой на груди, сидит в кресле, курит трубку и слушает с пластинки кроткий тенор Козловского. В углу, где всегда был кривоногий комодик, топорщится елка, толстая и смоляная. Мария облизывается на эту елку – хочет нарядить, но не наряжает, ждет своего Зяблика. А он, Зяблик, топчется под рыжими окнами и отчего-то не может войти. Проглотив горький комок, я начал скрестись в окно. Они не услышали, и горечь, вернувшись, затопила меня до самых краев.
Наутро я решил вымыть Хасса. Прошло две недели с тех пор, как он поселился в Берлоге, и от него уже шел стойкий нечистый запашок. Жарко натопив времянку, мы с Мелким нагрели воды, постелили на пол тряпки и поставили посреди подсобки здоровую лохань. Хасс глядел на нас молча, с блеклой полуулыбкой. Лишь один раз сказал «у-тю-тю» и обтер рукавом пот с намокшего лба.
Мелкий все делал нехотя, косился на Хасса лисьим глазом, но задирать его не пытался. Мыло и губку, которые я попросил принести из первой комнаты, бросил на дно лохани, мол, вот вам, развлекайтесь. Впрочем, раздеть Хасса помог и после не сбежал – наручник пришлось на время снять, и кое-какая подстраховка мне была нужна.
В лохань Хасс залез сам, и сам же стал тереться мыльной губкой, фыркая и прикрывая глаза. Я лил из ковша, а Мелкий стоял в дверях с топориком в руках. Видно, боялся, что Хасс начнет буянить. Но тот буянить не собирался – мыться ему, похоже, нравилось. Я смотрел на его спину, всю в слоновьих складках – таких, будто половина жира разом куда-то исчезла – и на меня наплывало забытое, детское, душное… Вот Хасс, едва помещаясь, сидит в ванне. Спина у него распаренная, красная, с буграми подкожного жира. Пахнет хозяйственным мылом и словно каким-то животным. «Три, малец, три!» – покряхтывает Хасс, и я, не минуя родинок, тру собранной в колечко мочалкой. Тру, и мне нехорошо от духоты, вони и темного подневольного ощущения. Тру, и пальцы мои морщинятся. Тру, и хочу до костей ободрать его безволосую шкуру…
– Мелкий, полотенце дай, новое на столе!
– Зачем ты ему все покупаешь? – обиженно буркнул Мелкий.
– Затем, что у него ничего нет.
– У меня тоже нет. – Он поднял руку, открыв большую дыру под мышкой.
– Свитер с дырками – это уже кое-что, Мелкий.
Он бросил на верстак полотенце и поволок к выходу почти полную лохань, из которой Хасс вылез на мокрые тряпки.
– Вылью и пойду, надо стих учить к елке. И валенки возьму, ясно?
Я вытер Хасса, помог ему одеться, снова закрыл наручник. Теплый, влажноволосый Хасс сидел, привалясь к стене, жмурился и бормотал что-то, похожее на песню. Мелкий сунул голову в подсобку, громко сказал: «Пока!» Посмотрел на меня выжидающе – может, попрошу остаться. Но я не попросил.