– Правда, не видала! Зяблик, давай купим, ну пожалуйста.
В подставку были натыканы леденцы на палочке, похожие на детские вертушки. Мария пыталась понюхать их, но они, завернутые в полиэтилен, ничем не пахли.
– Апельсин, яблоко с корицей, малина в сливках… – Дядька показывал на конфеты, и пальчики Марии один за другим гладили цветные кругляшки.
– Знаешь, – она вдруг поднялась на цыпочки и жарко прошептала, – твой Ситько ко мне клеится.
– В каком смысле?
– Стоит у «Алеко», в окошко смотрит, домой провожает. Цветы пару раз приносил, я не брала, конечно. А этот с чем, с клубникой? – Она отложила в сторону розовую «вертушку». – В ресторан звал, дорогущий, не помню названия… Говорит, там можно рыбу выбрать, прямо живую еще.
– Что же ты не пошла? Рыбу пожалела?
– Дурак, – она стукнула меня конфетой по лбу, – я тебя люблю, а его не люблю. Так чего зря рыбу гробить? Простите, а лимонный есть?..
Ох, Ситько, Ситько, я и не думал, что ты настолько глуп. Мария – вот эта смуглокожая, с травяными глазами Мария, никуда от меня не уйдет. Хоть дельфина ей зажарь, хоть кита. Она моя – от ботиночных шнурков до теплых родинок на висках. Она моя, и ты ничего от нее не добьешься.
– И давно он… в окошко смотрит?
– С месяц уже.
– Экий молодец. Почему я не знал?
– Толку-то? – Мария пожала плечами. – Ты занят, а у меня братья есть – если что, наваляют ему по полной.
– А сейчас-то зачем говоришь?
– Да подумала – может, он осенью не за тобой следил, а за мной? Ты его подозреваешь во всех грехах, а он просто… влюбился?
Я промолчал. Такие не влюбляются. Никогда. Ему что-то надо, и я непременно узнаю, что. Только разберусь сначала с его папашей.
– Не бери в голову, Зяблик. Подумаешь, красавчик, отшивала и покраше. Сфоткай меня вон там! – Собрав леденцы в букет, Мария побежала к нервно мигающей елке.
С дороги я повернул в снег. Глубокий, зернистый, он проваливался под ногами и громко хрустел. Тропинка к Берлоге, конечно, была протоптана, но мне почему-то хотелось добраться по целине – вот так, оставляя темные ямы, рискуя по пояс увязнуть в снежном болоте. Впереди, вдоль косого забора, росли рябиновые кусты. Запорошенные ягоды свисали красно-белыми гроздьями. Я брел на них, как корабль на тающий в тумане маяк.
Ближе к времянке выбрался на тропинку и сразу увидел это, тоже белое с красным. Кровь на снегу. Кровь?! Откуда? Натоптано явно Мелким – и размер его, и подошва та самая, рифленая, с овалом посередине.
– Чертово колесо! Мелкий, Мелкий!..
Я бежал, задыхаясь, по свежим кровавым точкам, и в голове словно лопались мыльные пузыри.
Замок на двери не висел, да и сама дверь была слегка приоткрыта. Дернув за ручку, я влетел внутрь и увидел Мелкого, скрюченного на топчане. Он поднялся – живой! – и потянулся ко мне обеими руками. Разбитые губы, кажется, пытались улыбнуться.
– Где? Где болит? – Я осторожно ощупал его и понял, что кости, к счастью, целы. – Кто тебя?.. Убью, вот увидишь, убью!
Мелкий молчал, и молчание это пугало меня больше, чем лужица крови перед Берлогой. Он молчал и смотрел на дверь подсобки. Смотрел так значительно, что ответ пришел сам собой. Хасс.
Ну ладно.
Я отпер вторую дверь, взял полено потяжелее и, крикнув Мелкому: «Сиди тут!», вошел в скорпионью клетку. Хасс лежал на матрасе и глядел на блеклую оконную полосу. Увидев меня, он, похоже, обрадовался. Вскочил, залопотал невнятно, затрясся с головы до ног. Я занес над его прыгающей башкой полено и тонко провыл:
– Конец тебе, убогий! Убью!
– Не хочу, – сказал Хасс и отступил к стене. – Не хочу, не хочу, не хочу.
Он мартышечьи скривился, и по щекам его потекли крупные слезы.
– Да мне плевать! – Я залепил ему пощечину – ладонь моя словно шлепнулась о холодец – и снова замахнулся поленом.
– А-а-а! Не хочу! – Хасс уткнулся лицом в стену, даже не пытаясь защищаться.
Наверное, я сделал бы что-то страшное, если бы Мелкий вдруг не буркнул с топчана:
– Да не он это, Зяблик, не он, хватит!
– Как не он?.. – Полено вдруг стало шершавым и будто горячим. – Чего же ты молчал, дурень?
Мелкий опять не ответил.
Спрятав полено за спину, я взял хлюпающего Хасса за свитер:
– Ну всё, всё, не буду больше, хватит ныть.
Тот обернулся, заплаканный, и сжал мои пальцы – почти дружески, почти ласково, как… отец? Я зарычал и отдернул руку.
– По правой щечке бьют – ты левую подставь, – сказал он наставительно. Потом, отодвинув меня, выглянул в первую комнату и добавил:
– Транспорт вызывай, не жилец пацан-то.