– К чертям твою полицию! Не лезь не в свое дело! Ты тут случайный пассажир, он, напомню, с тайнами не напрашивался. Узнал – храни, а не полицией пугай!
Песочный не шевельнулся. Только мышцы под часами-татуировкой как будто стали крепче.
– Не люблю я побитые тайны. Думаю, и ты, парень, от них не в восторге. Тебе же первому надо знать, кто! Знать и пресечь, а то так и будет друг в кровище ходить. Если сможет ходить… понимаешь?
– Знать-то надо, – согласился я и снова сел, – но, видишь, не хочет он говорить.
– А мы по-другому поступим, – песочный взял Мелкого за подбородок, – ты, Митя, скажи, кто это сделал, а я обещаю, полиции не будет. Руки у нас с Зябликом есть, сами твоего обидчика приструним. Ну а не признаешься – не серчай, другими путями пойду.
Мелкий задумался. Повозил по скатерти мокрый изюм, пошмыгал носом. Потом потянул меня за свитер:
– Сказать, что ли?
– Скажи, Мелкий, и мы его поймаем, вот увидишь.
– Да чего там ловить-то, – шумно вздохнул Мелкий, – папка это мой. Как выпьет – озлится и нас с мамкой колотит. Папку же вы не убьете?
– Убить не убьем, – протянул песочный. – Но припугнуть можем, чтобы руки не распускал. Да прямо сейчас пойдем и припугнем. Хороший план, а, Митя? Дома твой папка?
– Да вы с ума посходили. – На материн лоб легла строгая складка. – В опеку надо, у них рычаги посильнее ваших.
– Нет-нет-нет, – завизжал Мелкий, – тетя Аня, не надо, пожалуйста!
Он спрятался под стол и оттуда, из-под стола, жалобно продолжал:
– Меня же в детдом заберут! Вон, Мишку из тридцать третьей забрали, мамка говорит, совсем. А если меня совсем – я умру, вот увидите, тетя Аня, умру! Мамка плакать будет! Вам мамку не жалко, да?!
Я сунул руку под стол и мягко дернул его за путаные кудряшки.
– Никакого детдома, Мелкий. Сказали сами, значит, сами.
– Точно! – подтвердил песочный. – Вылезай, покажешь, куда идти.
Мелкий тут же выбрался наружу, придвинул к себе тарелку с хлебом и распихал по карманам несколько кусков. После выудил из компота здоровенный инжир и, морщась, сунул в рот:
– Пофли, чего сидите?!
– Слушайся их, Митенька, – шепнула ему на прощание мать.
Жили они в кирпичной трехэтажке, длинной, на шесть подъездов. Перед домом спали старенькие автомобили, некоторые в чехлах. С детской площадки на нас смотрели сказочные уродцы, по шею засыпанные снегом. Мелкий открыл тяжелую, без всяких кодов дверь подъезда, и мы нырнули в пахнущую кошками полутьму. Поднимались молча. Планов захвата папаши не строили. Видно, песочный считал меня пацаном, вроде Мелкого, – постоит для порядка, и ладно. Я же знал, что просто стоять не буду ни за какие коврижки. Драка сама по себе не нравилась мне никогда, но при надобности я вцеплялся как бультерьер, кроша и перемалывая кости.
На втором этаже Мелкий забарабанил в дверь тридцатой квартиры.
– Звонок сломался, – хмыкнул он, – а если тихо стучишь, не слышат.
Там, внутри, раздалось шарканье, хрюкнул замок, и дверь боязливо приоткрыли. В щель высунулся невысокий ханурик с такими же, как у Мелкого, кудрями. Глаза его, блеклые, словно рыбья чешуя, тревожно бегали по нашим лицам. Он часто сглатывал, и острый кадык, обтянутый гусиной кожей, лихорадочно скакал вверх-вниз.
– Опять чего натворил? – Ханурик скривился и сунул Мелкому под нос хлипкий кулак. – Ну, Митька, я из тебя дурь повыбью!
– Вы́ отец? – спросил песочный.
– Да кто еще, больше некому. Надо-то чего?
– Супруга ваша дома?
– Нинка-а-а! – заорал ханурик внутрь квартиры. – Митьку привели!
Вышла Нинка, худая, в пестром выцветшем платке на голове. Завязан платок был по-бабьи, под подбородком. Смотрела она хмуро, и от взгляда ее мне стало сильно не по себе.
– Значит, так, – песочный взял Мелкого за руку, – ваш сын – друг моего сына. Я врач, и мой сын привел вашего с жестокими побоями.
– Отпусти ребенка, – глухо сказала Нинка.
Песочный послушался, но в голос его словно подсыпали кварцевого песка.
– С этого дня я лично буду присматривать за Митей, и если еще один синяк на нем появится, вы, уважаемый, – он ткнул ханурика пальцем в грудь, – пойдете под суд.
Ханурик дернулся, заморгал и растерянно посмотрел на жену.
– Слышь, Нинка, судом грозит. А что суд? Возьмет дармоеда на казенные харчи, разве плохо? Хочешь, мужик, себе его забери, два сынка-то лучше одного.
– Ребенок мой, – прошипела Нинка, – никому не отдам. Костьми лягу, хоть трактором переедьте. – По лицу ее от шеи вверх поползла бордовая полоса.
– Не волнуйтесь, Нина, лично вы ни в чем не виноваты.