– Вот что, – снова заговорил дядя Бичо, – если ты Хрящу не должен, то и он не продаст. Должен, нет?
– Уже нет, – вздохнул я.
– Тогда ищи, кому выгода. В руки, говоришь, сдал? Руки-то и проверь. Видать, нечисты.
Тягучая «Moon River» смолкла, и Герман выпутался из вьюнка. Милош снял пластинку и поставил другую – старую, из трепаного самодельного чехла. Потянулся низкий, сиплый звук баяна, будто нить с нанизанной на нее слюдой. Мария качнула серебряный шар, висящий на елке, стрельнула в меня глазами и вдруг скинула туфли. Ступни, маленькие, туго обтянутые чулками, застучали по деревянному полу. Я смотрел, как Мария трясет волосами, как лижет ей ноги красный подол, как ходит под шелковой тканью грудь. Смотрел и не мог унять жгучей боли внизу живота. Да я и не хотел ее унимать. Баян надсадно хрипел и словно толкал Марию в спину. Она кружилась, близкая и чужая, и под мышками у нее расплывались темные пятна. Когда баян наконец затих, я встал, взял Марию за руку и молча повел из гостиной.
В комнате ее горел ночник – белая груша на жестяной подставке. Шторы были плотно задернуты, и тусклый уличный свет не пробивался внутрь. Тук-тук, тики-тук – стучали в окно мерзлые ветки акации, и сердце мое стучало так же быстро и неровно. Я толкнул Марию на кровать, одним рывком сорвал с себя футболку и свитер. Упал рядом и ткнулся лицом в густо пахнущее сиренью и потом платье.
– Снимай. – Я потянул за подол, но Мария вывернулась и, обняв подушку, уселась у самой стены.
– Скажи, я некрасивая?
– Очень красивая, особенно без платья. Снимай.
– Тогда почему ты меня избегаешь? – Она скривилась, будто собиралась плакать.
– Я тебя не избегаю, я тебя хочу. Сейчас. Сию минуту. Иди сюда.
– Нет. Слушай! Ты редко бываешь здесь, звоню – не снимаешь трубку. Обнимаю – думаешь о своем. Твой враг таскается за мной, и что? Да ничего, вообще ни-че-го!
В гостиной снова включили музыку, на этот раз по вкусу Бичо. Пел опереточный дуэт, женский голос словно захлебывался и визгливо оттягивал концы слов. Люди смеялись, шумели на разные голоса, и среди них явственно выделялся бархатный тенор Петши.
Натянутая внутри меня струна ослабла, я начал мерзнуть и набросил на голые плечи свитер.
– Я ведь все понимаю, – Мария крепче сжала подушку, – кто ты, а кто я… Девчонка из кабака, которая только и умеет, что любить. Но тебе ведь этого мало, да? Ну скажи, чего же еще! Хочешь, буду учиться? Правда, буду! Дай мне книг, я знаю, у тебя их полно. От сих до сих, каждый день… я могу! Но станем ли мы счастливее?..
Она подползла и грубо схватила меня за оба запястья.
– Все люди как люди, простые, ясные. Один ты вечно где-то не здесь. И чем дальше, тем хуже и хуже. Чего тебе надо, чего?!
Руки ее, сильные, влажные легли мне на шею.
– Чего, милый?!
Я задохнулся и вырвался из этих рук. Оделся, с трудом попадая в рукава, и вымахнул через черный ход на улицу. Дверь стукнула, отрезав опереточные визги, и лишь тогда я понял, что куртка и ботинки остались на том, запертом, конце дома.
– Вот! – Мелкий шлепнул на стол плакат, явно содранный где-то на улице, и разгладил его ладошками. – Смотри!
Разыскивается Хасс Павел Петрович, 50 лет.
Находится в состоянии психической нестабильности. Опасен для окружающих.
При встрече не вступайте в контакт. Позвоните в полицию.
Все-таки нашел.
– У нас там маньяк! – Он треснул по двери, и из подсобки раздалось глухое мычание. – Ты знал?
– Знал, конечно, – признался я, – пугать тебя не хотел.
– А чего пугаться-то? Давай его сдадим! Нам за это денежек дадут. Купим мне камаз и телефон – не с кнопками, а чтобы пальчиком в экран.
– Не дают за такое денег, Мелкий.
– Жалко… но все равно, давай сдадим! Он плохой. Мамка говорит, тетю Олю с работы напугал, она теперь заикается. Без него нам хорошо было, весело. А сейчас вечно ты с ним запираешься.
– Сдадим, – я погладил его по голове, – потом обязательно сдадим, вот увидишь.
Мелкий порылся за пазухой и вытащил узелок, свернутый из носового платка.
– Сливы тебе принес. – Он протянул узелок, и варежки его повисли на резинках, как уши больной собаки. – А Павел твой только жрет!
– Где взял? – нахмурился я.
– Не бойся, не украл. Тете сумку помог дотащить, она и дала.
Я развернул платок. В свете газовой лампы сливы казались почти черными. Однажды подвыпивший Хасс взялся учить крысеныша. С горячим ноющим ухом я сбежал от него и спрятался под кроватью. Через сто гулких лет пришла мать и принесла сливы в клетчатом платке, крупные, черные, слегка переспелые. Сливами этими она выманила крысеныша из пыльной щели и долго целовала его в макушку. А в комнате все было прозрачное от солнца – и цветы на окне, и граненый флакон с каплями, и мои липкие от сливового сока пальцы…