– Н-нет, спасибо. – Алина скользнула к плите, подхватила чайник и бросилась по узкому коридору к Жениной комнате. Было тихо, свет горел еле-еле, и Алине казалось, что она на борту подводной лодки с тесными, нежилыми отсеками.
Дверь одного отсека открылась, и в коридор вылилось бодрое: «И чайник такой молодой!» Следом выскочила Женя, уже в другом халате, понаряднее.
– О, несешь, здо́рово! А я вот прихорошилась.
Они зашли в комнату и сели за стол, накрытый серой льняной скатертью. Женя разлила по кружкам кипяток. Чаинки всплыли в них, как обломки погибших кораблей.
– Почему у вас заколочены двери? – спросила Алина.
– Какие двери? А, черные! Так это давно. – Женя зачерпнула ложку варенья. – В девяностых там семья умерла, прямо на лестнице. Папа, мама, дети, все. С тех пор бродят. От таких не заколотишься – житья не будет.
– Как умерли? – Алина отставила кружку.
– Ну как-то, за грехи. Меня еще не было тогда. Бабушка говорит, геенна их пожрала. Но я в геенну не верю. Другой их кто-то пожрал, похуже.
Алина под столом вцепилась в скатерть.
– Знаешь, я в замочную скважину смотрела, – призналась она, – а дядька, с пятном такой, хотел меня оттащить.
– Ну и правильно, – Женя бухнула ложку с вареньем в чай, – живешь себе и живи, мертвых не трогай.
– А кто этот дядька?
– Николай Ильич, сосед. Хороший он, яблоки мне дает, конфеты. Другие соседи запрутся от нас и сидят, бабушку избегают. А Николай Ильич не такой.
– А он к тебе… не пристает? – осторожно спросила Алина.
Женя заглянула в банку и вытащила пальцами большую ягоду.
– Зачем, чтобы секс со мной сделать?
– Ну… да.
– Не знаю, думаю, нет. А то бы его бабушка давно приструнила.
Алина вспомнила, как в октябре хороший Николай Ильич тянул Женю за подол и крепко, до синяков, сжимал ее хрупкий локоть. Чего же он хотел? В этом чужом коммунальном мире с общей кухней, соседями и ду́хами на лестнице Алина многого не понимала. Она силилась разобраться, но не могла, и все время, неотступно чувствовала опасность.
– Ты Николая Ильича не бойся, – сказала Женя, – зла в нем нет. Он здесь много лет живет, еще семью знал, ну ту, которая на лестнице умерла. И никто его не боится. Все бабушку боятся – она людей насквозь видит. Я тоже вижу, только помалкиваю пока.
– А что ты видишь? – Алина, волнуясь, схватилась за банку с вареньем, и пальцы ее прилипли к сладкому стеклу.
– Блаженных вижу. Внутри у них маета серая. Плачут, а кому молиться – не знают. Лечат их, домов особых понастроили, да лекарств от маеты нет. Слово есть, доброе. Я им шепчу, они и успокаиваются.
– Погоди, ты сейчас про кого говоришь? Про сумасшедших?
– Так их называют, да.
– А где же ты видишь… блаженных этих?
– На работе, – улыбнулась Женя, – взяли меня санитаркой. Да их и на улице полно. Несут в себе маету и молчат.
Алина, встревоженная, поднялась. Ей захотелось сменить тему, и она стала разглядывать фотографии, висящие над диваном. Там был мужчина, плотный, с густой седеющей бородой и значком почетного донора на пиджаке. В соседней рамке хмурилась женщина лет пятидесяти в кофте, застегнутой под горло, – бабушка. Алина поискала глазами фотографии Жениных родителей, но не нашла их, равно как и снимков самой Жени. Зато на стене висел ремень с широкой пряжкой – словно в память о ком-то из ушедших.
– Дедушкин? – спросила Алина и потрогала толстую кожу ремня.
Мама тоже хранила вещи дедушки – портсигар, ремень, крапчатый галстук, толстую, со складной ручкой лупу…
– Нет, – Женя пощупала чайник, горячий ли, – он для моих наказаний.
– Каких? – удивилась Алина.
– Справедливых.
– Ты хочешь сказать… тебя… бьют?
– Бывает. – Женя заметила Алинино возмущение и рассмеялась. – Это не больно, правда. Но иногда обидно. Хочешь, кое-что расскажу? Обидное…
Алина зачем-то кивнула.
– В октябре, еще листья не слетели, мы с Ситько залезли в кусты. Он в футбол тренировался за школой, один, а я смотрела. Ну и мяч у него убежал в бузину, знаешь, густая такая. Я только помочь хотела, люблю помогать. А когда мы обратно вылезали, нас бабушка застукала, она от Аллы Борисовны шла. Попало мне, просто беда! Прямо при нем, понимаешь? Без всякого ремня…
– Но почему?
– С мальчиками быть грешно. А я вообще-то, – Женя понизила голос, – и правда грешница, я с Алексом дружу. Пойдем, согреем чайник.
Коридор, все такой же подводный, снова привел их в кухню. На одной из плит бурлил чей-то вермишелевый суп, а на столе, прямо на клеенке, лежал крупно порезанный хлеб. Женя зажгла газ – непривычно, спичкой, и плюхнула чайник на синее пламя.