– Тебе нравится Алекс? – спросила она.
– Не знаю, – Алина пожала плечами, – Саша умный и внешне ничего. Но я с ним почти не знакома.
– А ты ему нравишься. Очень.
– Откуда ты знаешь?
– Я вижу. – Женя взяла со стола хлеб, понюхала и положила обратно. – Он и остригся с отчаяния, после той штуки на дискотеке. Думал, ты плохая. А ты хорошая, это я тоже вижу.
Алина сполоснула чашки, села на колченогий табурет.
– Вот ты видишь… а скажи, я блаженная?
– Сейчас. – Женя положила ей на лоб теплую, чуть шершавую ладонь. – Думаю, нет. Идем-ка домой, Савельевы скоро за супом явятся. А у них вонючие носки.
В комнате, на другой стене, напротив фотографий, висела небольшая карта мира. В нее были воткнуты цветные бумажные флажки.
– Географию учишь? – спросила Алина.
– Да. – Женя подошла и погладила карту. – Только не для школы. Видишь, синие флажочки? Здесь живут люди, которых я хотела бы повидать. А где зеленые – там всякие шоу. Бабушка говорит, бесовщина, но красивое от беса не бывает, правда? Под желтыми – зоопарки, много-много зверей и птиц. Правда, в плену, но я выбрала, где их не обижают. – Губы ее скривились, будто она собиралась плакать. – Вот вырасту, денег накоплю и поеду – чух-чух-чух, прощайте, от флажка к флажку. А захочу, и бабушку с собой заберу… если она еще не умрет.
Во дворе крикливые дворники убирали снег, сброшенный с крыш. Алина подошла к окну и смотрела, как серыми мотыльками вспархивают внизу лопаты. Полосками проступал под ними асфальт, и дворничьи жилеты расцветали на асфальте рыжей календулой.
– Женя, а Хасс – блаженный?
– Хасс? – Она уронила ложку, и та зазвенела на старом паркетном полу. – Хасс не блаженный, Хасс – Зверь. Он чует зло и питается злом. Я видела его, я знаю.
– Как видела? – выкрикнула Алина и зажала себе рот рукой. – Где?!
«Где» не пробилось сквозь пальцы, и Женя вопроса не поняла. Кончиком косы она что-то рисовала на столе, и губы ее беззвучно шевелились.
– Женя!
– Сидел на скамейке, голодный. Я дала ему булку и посмотрела в глаза. Это Зверь, он питается злом. Но булку он тоже съел.
Алина не верила, не хотела верить. Но спросила на всякий случай:
– Ты в полицию позвонила?
– Нет. Если его заберут, Зверя убьют. А Зверя нельзя убивать. Сейчас он таится – зима, уснул, как в берлоге медведь. Но голод разбудит, голод всегда разбуждает.
«Неправда, неправда, – твердила Алина, быстро глотая холодный чай. – Она блаженная, и она все, все врет».
Далеко, из глубины квартиры, раздались три коротких звонка.
– Семакиным три раза. – Женя подскочила, накинула на плечи большую, явно бабушкину шаль и побежала открывать.
Алина, чувствуя резь в глазах и затылке, поднялась из-за стола. Чтобы успокоиться, решила заглянуть в книжный шкаф. Дверцы со скрипом поползли, и из шкафа пахнуло прелой бумагой. Книги, обернутые газетой, стояли друг за другом, как строй солдат. Алина наугад вынула одну. На «лице» черной шариковой ручкой было написано: «Грех как болезнь». Рядом нашлись «Смирение и покаяние», «Отмолить нельзя забыть» и книга с неясным названием «Скопчество». Пролистать ее Алина не успела – вернулась Женя и не одна. На пороге, замотанный в теплый шарф, топтался бывший Алекс, он же Винт.
– Мальчикам сюда нельзя, – сказала ему Женя, – если бабушка узнает, нам крышка. Но зашел ты удачно, можешь все рассказать.
Оба они, и Женя, и Саша, повернулись к Алине.
– Что?! – спросила та и поставила «Скопчество» на полку. – Что вы так смотрите?
– Женя считает, я должен рассказать тебе одну вещь… но я не знаю, надо ли.
– Надо, Алекс, конечно, надо! – Женя притопнула ногой. – Правда дороже золота.
И тут Алине стало страшно. Сейчас этот длинный, с густыми бровями парень скинет ботинки, размотает свой шарф и признается ей в любви. Вот здесь, в комнате с белым крахмальным тюлем и книгами без лица. И что она скажет в ответ? Прости, бывший Алекс, но я-то тебя не люблю?
– Короче, я слышал один разговор… плохой разговор. – Он так и стоял в дверях на тряпке в зеленый цветочек. – Не думай, пожалуйста, я подслушивать не приучен. Но мне показалось, там для тебя… опасность.
Опасность? Алина тревожно взглянула на Женю.
– Не знаю ничего, клянусь, – та замахала руками, – Алекс хранит твои тайны, как пес цепной. Идите, идите отсюда, – она затолкала Алину к выходу, – и говорите вдвоем.
На лестничной клетке было тепло, пахло стиркой и рыбным супом. В квартире двенадцать, соседней с Жениной, визгливо плакал ребенок. Мерный женский голос баюкал его, а мужской бубнил у самой двери, видно, отец ребенка говорил по телефону. Саша хмуро спросил: