– Собака, собака, – сказала Алина и встала на четвереньки. Потом зарычала, точь-в-точь как ватник, и прыгнула на девчонку в платке. Та ойкнула и спряталась за болячечного черныша. Алина оскалила зубы и, если бы черныш не отшатнулся, она свалила бы его и, наверное, искусала. Дети примолкли, но круга не разомкнули, и Алина тогда залаяла – бешено, громко, насколько ей позволяло саднящее горло. Бритый заозирался, подхватил самого младшего, крикнул гортанно: «Йо-ла-а-а!», и все они живо, как крысы, бросились наутек.
Не сразу, через минуты, коленки и руки, стоящие в снежной пасте, заломило от холода. Алина встряхнулась, протерла лицо грязным снегом и поднялась. Нашла затоптанную варежку, выжала и сунула в карман. Хотелось помыться, хотя бы просто под краном, но возвращаться в кафе Алина не стала бы ни за что. Медленно подстывая, она пошла тем же курсом – к дороге, где можно было поймать маршрутку.
– Угваздалась-то как! – Кондукторша маминых лет, морщась, взяла у Алины деньги. – Эй-эй! Дальше проходи, нечего тут торчать, приличных людей перемажешь.
Алина, не споря, прошла вглубь салона. Села у печки, прикрыла глаза и широко улыбнулась. Первый раз в жизни она защитила себя сама. Она смогла – без мамы, без Киры, без Зяблика. Не захлебнулась, не умерла, а прогнала прочь этих маленьких пестрых крыс. Вот только ватник… Опять жуткий ватник. Откуда он взялся и, главное, когда? Алина закрыла глаза и принялась крутить назад – собака, прореха цвета топленого молока, текущие слюни, фонтан… фонтан из песка…
Ватник жирной беспалой рукой дернул Алину за платье. Дернул так, что она упала – на ту, его сторону, и сильно ударилась. Дети бежали с крысиным визгом, а ватник, утробно рыча, будто куклу, тащил ее за подол.
Да. Она вспомнила, когда в голове ее появился ватник. Полгода назад. Школа, первое сентября. Пахнущий краской Павел Петрович Хасс… А вдруг ватник и есть Хасс, только моложе на девять лет? Лицо его вспомнить не удается, но толстая шея и круглая голова… И еще. Если Хасс – это папа, то пазл, похоже, сложился. Сбежал от семьи, через шесть лет вернулся, совсем нездоровый. Хотел найти свою дочь и, черт подери, нашел. Теперь, спустя новые девять лет, он занимается тем же – ищет Алину. Вот почему так боится мама! Боится и будет бояться, пока Зверь не окажется в клетке.
Алина хлопнула дверью, и на звук из кухни выскочили мама и Кира. И та и другая с чашками, словно чашки прилипли к пальцам и оставить их на столе было никак нельзя.
– Привет, детка. – Мама поправила волосы, и стало видно, что на локте у нее разошелся шов.
– Здоро́во, подруга, – помахала Кира. – А я тут к мамхен твоей зашла, пошпрехать о личном. Дела-то мои не гут.
Алина слабо понимала, какой совет может дать мама, сама с неудавшимся личным, но, разумеется, промолчала.
– Лампаду зажги, подруга, чего в полутьме копошишь?
Пошарив рукой по стене, Алина включила свет. Обе, и Кира, и мама, вполне предсказуемо охнули. Мама сунула кружку Кире и квохчущей курицей заметалась перед Алиной.
– Ты что, упала? Где? А как упала-то? Вся перепачкана, хрюша-гаврюша, теперь за химчистку плати. Ушиблась? Может, к врачу? Еще не поздно, еще работает!
Она подошла слишком близко и жарко дышала, и дергала за пальто. Алина, прижатая к двери, долго терпеть не смогла.
– Ну, мама, не надо! Все у меня хорошо!
Мама обмякла, по лицу ее от скул к подбородку поползла белизна.
– Ты… ты… пьяная?!
– Пьяная? – вытаращилась Кира. – Серьезно?!
– Да трезвая я! – Алина сняла пальто. – Уже трезвая. Почти.
– Позволь узнать, где ты пила, – сипло сказала мама. – А главное, с кем. Кто этот человек, я ему ноги повыламываю, я ему… – Она задохнулась и с силой шлепнула по стене, будто дала тому человеку пощечину.
– И я добавлю! Удар мне папахен ставил, мало не будет. – Кира столкнула друг с другом чашки, и те неуместно звонко сказали: «Дин-н-нь!»
– Да ну вас! – обиделась Алина. – Чего вы злые такие? Ребенок жить наконец начал полной нормальной жизнью. Не то что раньше. А вы орете. Всё, пустите, мыться пойду, противно в грязном.
Мама схватила ее, прижала к себе, потом оттолкнула и громко заплакала. Не прикрывая ни растянутых губ, ни морщин над бровями, ни черных от туши дорожек слез. Кира, расплескивая чай, побежала в кухню – избавляться от чашек.
– Сейчас, – кричала она, – тетя Вика, сейчас! Не плачьте, мы выясним, вот увидите! Давай-ка, бомжун начинающий, в комнату, живо!