– Не хочу, прости.
– Хорошо, что я мою пол у тебя под кроватью. – Мама откинула край покрывала и сунула руку в нехитрый Алинин тайник. – Как-то не вспомнила сразу…
Коробка. Алина хотела рвануться, отнять, но сил на рывки у нее уже не было. Силы остались в сквере перед «Алеко», или их растащили по углам мелкие чумазые крысы. Мама сдернула крышку и перевернула коробку вверх дном. Вещи вывалились, и среди прочих выпали письма Зяблика, в конвертах и просто так. Дзинь! – бутылка разбилась, и по комнате разошелся сладкий запах сирени. Духи́ залили папину книжку, брызнули на ботинки и все еще неснятые колготки. Глядя, как самое личное, самое ценное катится в тартарары, Алина горько и жалко расплакалась. А мама прикрыла нос рукавом и вытащила из-под испорченной книги письма.
Она прочитала их быстро – так собака слизывает со стола случайно оставленный бутерброд. Бросила письма на пол. И подняла глаза на Алину.
– Даже если пускают таковых в свою постель… Ты с ним спала? Отвечай! Ты спала с ним?!
– Нет! – прорыдала Алина и сунула голову под подушку.
– Сколько ему лет? Сколько?! – Мама сдернула с Алины колготки и острыми ногтями вцепилась в ногу.
– Шестнадцать!
– Не ври! В шестнадцать такое не пишут.
– А он пишет, мама, – Алина встала, – хватит, не мучай меня. Мы просто играем. Ты все равно не поймешь.
– Куда мне… ведь я злобный цербер, да? Туда не ходи, сюда не ходи. Так ты о матери думаешь? А матери много не надо. Мать просто хочет здоровья и счастья дочери. Своей хорошей дочери… хорошей, а не такой…
Сирень задушила Алину, и та, едва унимая вновь разыгравшуюся тошноту, всхлипнула:
– Хорошей… Всегда надо быть хорошей. А я не хочу быть хорошей, мама! Я хочу, чтобы не было больно.
Мама потянулась обнять ее, но Алина не далась. Она лишь пожала пухлое, с нитками вен запястье и слезла с кровати – проветрить комнату и спасти из осколков то, что еще можно было спасти.
– Порежешься, детка…
– Послушай, – Алина стряхнула с папиной книжки стекло, – в каком году отец уехал из города?
– А что? – Второй раз за вечер по ее лицу пошла белизна.
– Просто скажи – сразу уехал, как только бросил тебя, или позже?
– Позже. А что? – повторила мама, и пальцы ее задрожали.
– Где он работал? Где жил до отъезда?
– Где жил до отъезда, не знаю. Работал… да в разных местах. На заводе какое-то время, а раньше… К чему этот странный допрос?
«Я знаю, он в городе», – хотела сказать Алина. Но не сказала. Маме с больными глазами и новой сеткой морщин, маме, латающей дыры в прошлом и настоящем, таких вещей не стоило говорить. Алина положила в коробку письма и книгу, коробку поставила на подоконник. Пожала плечами.
– Просто интересуюсь.
С улицы на нее словно тоже дохнуло сиренью.
Не ходи туда ни за что, – говорили Алине с детства. Пугали злыми людьми, одичавшими на свободе собаками, болезнями и прочими взрослыми штуками. Когда шли в поликлинику, это место огибали, хотя насквозь было куда короче. Снаружи, с безопасной стороны, казалось, что там – обычный старый квартал. С деревянными хибарками под одну семью, чахлыми яблонями и раскиданным всюду мусором. Алина называла место Дачами Мертвецов – однажды, лет десять назад, она увидала торчащее из-за забора пугало с синюшным лицом и здорово испугалась. Как говорили соседи, жильцов в Дачах осталось немного. Крыши хибар прогибались, яблони высыхали, и все чаще Алина слышала – пора, мол, гадюшник под снос.
И вот теперь, вопреки запретам, Алина шагала по мокрым от талого снега Дачным тропинкам. Позади нее, по-птичьи насвистывая, шел Зяблик. Когда он сказал, что поведет Алину к Мертвецам, та сперва испугалась. А потом поняла: всегда, еще с детского сада, она хотела там побывать. Боялась, как и положено хорошей девочке, но хотела.
Дачи оправдывали свое название – тихие, снежные, они не подавали признаков жизни. Не кричали дети, не лаяли собаки, никто не смотрел из окон Алине и Зяблику вслед. Многие стекла были битые, и это говорило о том, что в домиках нет жильцов. Дворы заросли густым кустарником. Яблони, скрюченные, с пятнами яблок, тянули к тропинке черные пальцы, будто говорили: смотрите, идут чужаки.
Тропинка вывела к пустырю, на краю которого стоял крашенный серым дом. Небольшой, в два окна, но опрятный и с легким дымком из трубы.
– Там кто-то живет? – спросила Алина.
– Мой друг. – Зяблик повел ее к дому. – Сам он в отъезде, так что я пока за него. Протапливаю, пыль с комодиков смахиваю, цветы опять же… в общем, домохозяйка.