— Любовь? Удобное слово, но глупое. Люди бросают, предают. Я видела это сотни раз. В детдоме. В жизни.
— И всё же, — ангел чуть склонил голову, — именно любовь возвращает души обратно. Без неё никто не просыпается.
Ася замолчала. Её сердце сжалось, будто слова коснулись самой глубокой трещины в ней.
— У тебя есть две недели, — продолжил он. — Если за это время ты найдёшь смысл, если почувствуешь, что кому-то нужна, — ты сможешь вернуться. Если нет… уйдёшь туда, откуда никто не возвращается.
Она резко выдохнула.
— И что, вот так просто? У меня — счётчик? Две недели?
— Да, — спокойно ответил он. — Вечность решается в мгновениях.
И, словно почувствовав, что сказал всё нужное, ангел развернулся. Его свет растворялся, будто туман поглощал его фигуру.
— Подожди! — крикнула Ася, но он уже исчез.
Тишина накрыла её, тяжёлая, как камень. Она опустилась прямо на пол в коридоре больницы, хотя и знала, что пола для неё сейчас не существует. Внутри было пусто и страшно.
Сквозь стеклянное окно она увидела палату реанимации. Там, среди аппаратов, лежала она сама. Лицо бледное, губы сухие. На груди ритмично поднималась и опускалась маска аппарата искусственной вентиляции лёгких. На мониторе светились цифры: пульс, давление, уровень кислорода. Всё это казалось чужим, как будто её тело — не её.
Рядом за стеклом стояли Алина и Дима. Алина плакала, уткнувшись в плечо друга, всхлипывая так, что казалось — сердце разорвётся. Дима держал её за плечи, взгляд его был жёсткий, мрачный. Он смотрел на Асю сквозь стекло так, будто хотел пробить его силой своей воли.
Ася подошла ближе. Хотела крикнуть, что она здесь, что слышит их, но её голос не имел веса. Только тишина отвечала.
В этот момент в коридоре послышались быстрые шаги. Ася обернулась — и сердце ухнуло вниз.
Никита.
Джинсы смяты, футболка надета навыворот, волосы растрепаны. Он выглядел так, будто бежал сюда, не думая ни о чём. Лицо бледное, глаза красные от недосыпа.
— Что с ней?! — голос сорвался. Он схватил Диму за плечо, почти встряхнул. — Что врачи сказали?
— Что она между жизнью и смертью, — процедил Дима, оттолкнув его. — Тебе этого мало?
— Я… — Никита задыхался. — Я не знал, что всё так серьёзно.
— Да ты вообще ничего не знаешь! — рявкнул Дима. — Ты всегда делал только глупости! Вечно!
Никита побледнел ещё сильнее.
— Ты думаешь, я этого хотел?..
Алина, всхлипывая, подняла голову.
— Хватит! Вы что, не понимаете?! Она там! Она борется! Она может нас слышать! Прекратите!
Но мужчины уже не слышали. Никита шагнул вперёд, Дима встретил его взгляд — и между ними повисла напряжённость, почти готовая взорваться в драку.
— Если она умрёт, — выдавил Дима сквозь зубы, — я сам убью тебя. Понял?
Ася замерла. Эти слова ударили в неё, как ток. Алина разрыдалась в полный голос, её руки дрожали, она почти рухнула на стул.
Никита отшатнулся. Его лицо исказилось — злость, боль, страх. Он посмотрел на Асю за стеклом — и на мгновение ей показалось, что он её видит. Его взгляд был странным, болезненным, будто в нём смешались тысячи несказанных слов.
— Чёрт… — прошептал он и резко развернулся, уходя по коридору.
Ася сделала шаг вперёд, хотела броситься за ним — но вдруг всё вокруг изменилось. Воздух загустел, и она увидела то, чего раньше не было.
Три линии.
Они исходили от её тела и тянулись к людям снаружи: ярко-голубая — к Алине, тёплая золотистая — к Диме, и насыщенно-красная, пульсирующая — к Никите. Линии светились, дрожали, будто подсказывая – вот они, её связи, её якоря.
Ася подняла руку.
— Что это?.. — прошептала она.
Глава 4
Трещины
Больница жила своим особым ритмом. Утро здесь не приносило бодрости — оно было пропитано запахом антисептика, гулом шагов по кафельным коридорам, шуршанием халатов. В палатах кто-то стонал, кто-то засыпал после бессонной ночи, кто-то держался за надежду так же, как Ася теперь пыталась ухватиться за жизнь, ускользающую из её пальцев.
Она шла по коридору босиком — но её призрачные ноги не касались пола, лишь создавали иллюзию движения. Лампы над головой жужжали, стеклянные двери реанимации оставались позади, и с каждым шагом мысли становились тяжелее.
Две недели. Ангел сказал — у меня две недели. Чтобы найти смысл, якорь. Чтобы понять, ради чего вообще стоит возвращаться.