Рейнольдс, сев рядом с Фрэнком, и помявшись, спросил:
— Мистер Кармайкл, вы не читали статью в газете «Городские новости» про выставку Каваллини? Вы ведь ходили на эту выставку? Действительно это так смешно, как написал Спенсер?
Фрэнк бросил на него рассеянный взгляд, не поняв сразу, что у него спросили. Рейнольдс, расценив это, что Эдвард не читал заметки, вытащил из кармана газету, и, развернув, показал с улыбкой. Фрэнк бросил взгляд.
— Да, ходил. Выставка хуже, чем написано в статье, — ответил он. — Кстати, его мюзиклы такие же омерзительные, — добавил он.
— Я бывал на его мюзиклах, — проронил Рейнольдс с усмешкой. — И поражался каждый раз извращённой фантазией. Кажется, ему нравится изображать похоть в самом отвратительном виде, любовь для него не существует, есть только животное совокупление. И это доходит порой до самых отвратительных форм.
Фрэнк вспомнил, что забыл вычеркнуть из статьи имя Ирэн. Коллинз мог не отправить номер в печать, и есть время кое-что изменить в статье. Он вскочил с места, решив тут же позвонить владельцу газеты. Но его остановил голос Мортона:
— Мистер Кармайкл, все готово. Думаю, что можно провести испытание.
Фрэнк остановился и все-таки решил, что двигатель важнее, чем статья.
— Да, начинайте, — сказал он, стараясь придать голосу твёрдость, и начал пристально следить за движением стрелок на датчиках измерения скорости, числа оборотов, давление, температуру, расход топлива.
— Неплохо, — сказал Мортон. — Разгон — сто семьдесят миль за десять секунд. Не слишком ли круто, мистер Кармайкл?
Фрэнк усмехнулся, и проронил:
— Надо сделать двести.
— Может нам освоить производство самолётов? — спросил Рейнольдс. — Движок отличный. Забор с этим мотором полетит. Как думаете?
Фрэнк усмехнулся. Ничего революционного он не предлагал.
— Ладно, — сказал Фрэнк, похлопав по плечу Рейнольдса, — Продолжайте без меня. Я отойду. Проведите горячую обкатку без нагрузки и под нагрузкой.
Фрэнк прошёл в кабинет Кливленда, заметил, что того нет на месте, хотя кабинет не заперт. Набрал номер редакции «Городских новостей», в ответ послышались долгие гудки — никто не подходил к телефону. Ругая себя последними словами, что проворонил Коллинза и тот ушёл печатать номер, подождал пару минут. В трубке, наконец, щёлкнуло, кто-то снял трубку, Фрэнк не узнал голос.
— Это Эдвард Кармайкл, — быстро проговорил Фрэнк. — Позовите к телефону мистера Коллинза, мне нужно ему кое-что сказать.
Он услышал в трубке нечто, похожее на всхлипывание, через паузу мужской голос ответил:
— Мистер Коллинз заболел, он сейчас дома.
Фрэнк удивился, но все-таки решил сказать:
— Я хотел попросить остановить печать нового номера, я приеду в редакцию и заменю кое-что в своей статье.
— Мистер Кармайкл, наша газета закрывается, и ничего не будет печатать. Никогда, — произнёс голос в трубке.
— Подождите, — воскликнул Фрэнк. — Объясните толком!
Мощный взрыв потряс здание, заставив Фрэнка вжать голову в плечи и выронить трубку. С потолка посылалась штукатурка, стены заходили ходуном, и пошли глубокими трещинами. Решив, что началось землетрясение, Фрэнк замер, ожидая следующего толчка, и услышал громкие, отчаянные крики. Вбежал в цех и с ужасом увидел на том месте, где только что обкатывал новый движок, языки пламени, пожиравшие все вокруг. Вокруг бегали в панике люди, слышались крики, стоны. Он бросился к огню, пытаясь разглядеть за ним людей. Кто-то схватил его за рукав, Фрэнк резко обернулся и увидел Кливленда:
— Эдвард, не стойте близко! Это опасно, — предупредил он.
Фрэнк вырвал рукав и бросился в самое пламя, увидев тело Рейнольдса, ноги которого прижимала сорванная взрывом массивная рама. Чудовищным усилием сбросил раму, вытащил его, и попытался привести в чувство. Выхватил из кармана шприц с сывороткой, сделал укол и с облегчением вздохнул, когда Рейнольдс поднял голову.
— Вы не ранены, Эдвард? — обеспокоенно спросил Кливленд.
— Нет, — сухо бросил Фрэнк. — Со мной все в полном порядке. Кто пострадал?
— Мортон и Джонсон погибли, тяжело ранен Руперт, кто ещё, не знаю. Я вызвал скорую помощь и полицию.
Фрэнк наблюдал, как раненых укладывают на носилки, оглядел чёрные мешки с погибшими. Потом медленно вышел из проходной. Яркие солнечные лучи ослепили, но лишь усилили тьму, заполнявшую душу, словно чёрный туман. Все перестало иметь значение. «Они решат, что я — трус. Боюсь ответственности». Роджер, Ирэн.