— Смысл?
— Не знаю.
— Вот и я не знаю, папа. Все люди везде одинаковые, и придурков в новом классе будет еще больше.
— Твой вариант?
— Остаюсь и пытаюсь плыть против течения. Это же как в задаче по математике. Ответ зависит от условия, а если мы меняем исходные данные, то и результат иной.
— Какие данные у тебя изменились?
— Социальный статус. Раньше я была дочерью ведущего архитектора и моя классная обращалась к маме только «красавица моя», а кто я теперь?
— Дочь инвалида да еще и без матери.
— Да, папа, только не обижайся. Для меня ты все равно отец. Но они уже смотрят по-другому, и им плевать, что сегодняшний инвалид и вчерашний ведущий архитектор — одно и то же лицо, что человек остался человеком. Теперь я намного ниже своих соплеменников по социальной лестнице, и классная их поддерживает, раздувая проблему.
— Я схожу в школу.
— Нет. Я не хочу, я сама. Я просто вчера струсила малость, потому что подружки отвернулись, потому что я им теперь не ровня. А все иначе, это они мне не ровня.
— Ух ты, и кто такой умный тебя так просветил?
— Хороший вопрос! У нас в классе новенький!
Ее глаза зажглись внутренним огнем, она расцвела и преобразилась.
— Вот как? Понравился? Кто, откуда?
— Сын профессора Агеева. Папуль, Машка его так и представила. Нет, ну, ты прикинь. «Познакомьтесь, — говорит, — это Илья Агеев. Сын профессора». А Илья ей в ответ: «Моя мама хирург, кстати, очень хороший хирург! Хоть и не профессор». Машка покраснела и в ответ: «Ты садись с Юленькой, она у нас отличница». А он прошел и сел со мной. Только спросил, занято или нет.
— Да, интересный парень. И внешне удался, — Владимир наблюдал за счастливым выражением лица дочери.
— Ты тоже находишь, что интересный?
— Да, конечно.
— Во-от! А меня никто не дразнил и не цеплял, девчонки только злились и шушукались, а он со мной на всех предметах сидел. Только потом спросил, как у меня дела с математикой. Просил помочь, если не справится.
— Ты, помочь с математикой?!
— Да, папуль. Ну, он же не знает, что я без тебя никуда.
— И что делать будешь?
— Ты ему поможешь? Мы могли бы приходить после школы. Папочка, пожалуйста, ну что тебе стоит!
— Я подумаю, хорошо?
— Думай! Я тебя очень прошу. Он нравится мне.
— Рано нравится! Но с другой стороны, я обязан его матери…
— Да, может, и встретишься с ней. Пап, если бы у тебя было две руки, ты бы давно уже с ней встречался, ведь так?
— Не знаю. Если бы она захотела со мной встречаться, то, наверное, встречались бы. Бы мешает.
— Глупость твоя мешает и твоя низкая самооценка.
— Что ты там об отце говоришь?!
— Правду, папочка, правду! У тебя уже две папки ее портретов, я же вижу. Я сначала не хотела тебя никому отдавать, а теперь не знаю…
— Глупая ты еще, Наташка.
— Нет, я не глупая, может, наивная. Так ты поможешь с математикой Илье?
— Если есть необходимость…
========== Часть 15 ==========
— Надежда, неужели Вам не стыдно, вы зло и упорно не готовитесь к моим занятиям.
— Простите…
— А что-то еще кроме «простите» Я услышу?
— Если вы мне дадите час, я выучу и сдам.
— Хорошо, Вы останетесь в моем кабинете и будете учить. А я пока пройду в отделение, у меня там работа есть.
Она осталась в кабинете одна, с раскрытой книгой. Было жутко любопытно, потому стала разглядывать все, что находилось здесь. На его столе была брошена ручка — паркер. «А он любит роскошь», — подумалось ей. На полке стояла его фотография с пожилой женщиной, видимо, с матерью. На стене в рамках висели сертификаты о прохождении тех или иных специализаций и повышений квалификации.
Вообще молодой профессор Агеев был притчей во языцех. Все девочки, буквально все как одна старались ему понравиться. Он был молод для профессорского звания, достаточно хорош внешне, безумно обаятелен и умен. Все, кроме Нади. Она скептически относилась к романам, особенно с преподавателями, и в мединститут пошла учиться, а не отношения заводить. Сначала карьера.
К тому же она была обладателем скверного характера и достаточно никакой внешности. В этом она была уверена. Ей не доставало женской хитрости и кокетства. Она шла напролом. Говорила, что думает, да и думала именно то, что говорила, и ничего больше.
Единственная подруга осталась в областном центре, откуда сама Надя была родом. В общаге друзья не появились. Были приятели, сокурсники, но не друзья.
Проблема состояла в том, что в слово друг она вкладывала процесс обнажения души. Но не было никого, перед кем она могла бы открыться. Нет, букой и отшельником она тоже не была, просто душа оставалась закрытой.
Соседка по комнате в общежитии закрутила роман, и ее друг торчал у них денно и нощно. Надя не могла заниматься в их присутствии, а уйти было некуда. Не спать ночами у нее совсем не получалось, а тут пропедевтика внутренних болезней, спецпредмет, а уже два дня как книжку в руках не держала. Стыдно было, но плавать и сдавать от фонаря не могла.
Агеев вернулся больше чем через час. Задавал вопросы, она отвечала.
— Надежда Михайловна, мне за дополнительные часы, проведенные в вашем обществе, деньги не платят, так что Вы бы время у меня не воровали больше, не с мальчиками гулять надо, а учить.
— Я не гуляю с мальчиками. Простите, пожалуйста.
— А с кем гуляешь? С девочками? — он резко перешел на ты.
— Так получилось, не выучила.
Он долго говорил об ответственности, о моральном облике будущего врача, о том, сколько сил нужно вкладывать в учебу. Говорил долго, упиваясь собственной речью и своей значимостью.
Но на следующий день она снова не выучила…
— Надежда, останьтесь.
Она осталась, все вышли из кабинета.
— Это вызов мне? Вы прекрасно можете заниматься, где живете?
— В общежитии.
— Проблемы с соседкой?
— Можно и так сказать.
— Понятно, придется вмешаться.
— К чему все это? Она не нарушает режим, все законно до одиннадцати. Не надо вмешиваться, я звонила родителям, они обещали снять комнату.
— Хорошо. Я в отделение, а ты можешь заниматься здесь.
Вот так все началось. Она радовалась, ей очень удобно было учить в его кабинете, и никто не мешал. Он работал тихо, ее не трогал. Только на следующий день предложил чай с пирожными, а еще через день повел в кафе — просто пообедать.
А Надежда не понимала, что происходит, ловила его взгляды на лекциях и на занятиях, а потом ревновала, когда он улыбался не ей.
Он часто улыбался не ей, вернее ей почти совсем не улыбался. А ее задевало, очень, до безумия задевало.
Она никак не понимала его линию поведения. Он позволял ей приходить к нему после занятий, позволял спокойно учить, потом долго беседовал с ней, провожал до общежития. Вернее не совсем до общежития, а так, чтобы никто не заметил, что он ее провожает. Но она этого не понимала.
Надя начала говорить как он и мыслить как он, он стал воздухом, которым она дышала, последней инстанцией, истиной, и другой быть не могло.
Ее жизнь замкнулась на Владе и ее миром стал он.
На приручение Нади у него ушло меньше месяца. Сначала это был лишь спортивный интерес — влюбить в себя строптивую девчонку, но потом Влад понял, насколько сам заинтересован ею. Она не была пустоголовой красоткой как обычно. Она интриговала его своей сущностью. Вот так он и попал в собственные, им самим расставленные сети для простушки Нади, как ему казалось вначале.
Он прекратил начинавшиеся отношения с аспиранткой кафедры нервных болезней, на которой, собственно говоря, и работал, а пропедевтика была так, подработкой.
Дома его ждала Вероника. Жена. Влад уже давно не любил ее, но уважал. Когда-то они вместе поступили в аспирантуру. Он защитился, а она нет. Потому что вышла за него замуж. Потому что у нее случились две внематочные беременности с разницей в год. Она помогала ему в работе, была хорошей хозяйкой, а он чувствовал себя виноватым в ее проблемах, да каких ее, их общих проблемах. Она никогда не изменяла ему, изменял он. Оправдывал себя тем, что его первая любовь Алла его сделала таким.