Он вспомнил Надю. Нет, не такую красивую, как его жена, и совсем не шикарную и не ухоженную. А простую, но настоящую.
«Я нарисую твой портрет, Надя!» — вслух произнес он. И сам поверил.
Дочь пришла из школы и долго плакала рядом с ним. А он ее утешал, как мог. Вот что такое родная душа, она не предаст…
Затем вернулась жена.
— Есть будешь? — не заходя в комнату спросила она.
— Нет, не хочется.
— Твое дело, — прозвучало обидно, очень.
— Лена, поговорить надо.
— Надо. Я подаю на развод. Хотела предложить тебе несколько вариантов. Я могу переправить тебя к твоим родителям, это лучший для тебя вариант. Квартиру, я надеюсь, ты подаришь Наташе. Или можно оформить дом инвалидов.
— А про яд в чай ты не думала? — он вспылил.
— Я не могу содержать тебя, здорового мужика, понимаешь! Я не зарабатываю столько, чтобы нанять сиделку. А пенсия по инвалидности — копейки, я узнавала. Как ты прикажешь мне жить и крутиться? Еще я горшки за тобой выносить должна!
— Я буду выносить. И ухаживать за папой буду я, — Наташа стояла за матерью.
— Да, ты, а кто? Ты его дочь, хочешь квартиру — ухаживай, — она развернулась и вышла из комнаты.
— Папа, если ты не будешь кушать, у тебя не будет сил. Я могу омлет сделать.
В голове стучало: «Интересно, она всегда была такой? Или стала? И почему такое отношение?».
Дверь в комнату отворилась, и вошла жена.
— Вова, прости. Я не знаю, что со мной, я не могу так жить, понимаешь, не могу. Я не создана для такой жизни. Я стараюсь, я пытаюсь перебороть себя, но не могу, даже дотронуться до тебя не могу. Не могу, и все!
— Лена, я все пытаюсь понять, зачем ты замуж за меня шла?
— Ты настаивал. А потом, мы хорошо смотрелись вместе. Вова, я понимаю, что случись все наоборот, ты бы со мной так не поступил, ты бы меня на руках носил. Я подлая, да?
— Да.
— Я брезгливая, я, помнишь, за Наташкой какашки убирать не могла, меня тошнило, я тогда решила, что рожать больше не буду. Я не могу ухаживать. Я другая, я выше этого. Я создана для другой жизни, и я благодарна тебе, что ты мне эту жизнь обеспечивал. Теперь все, теперь я сломалась, у меня нет перспективы. Я не декабристка, пойми, в конце концов. У меня нет сил поднять тебя физически. Я продукты сама в дом приношу. Я не знаю, Вова, как быть дальше. Я так устала за этот месяц, что ты в больнице был.
— От чего? От размышлений, как прибрать квартиру? Как выкинуть меня на улицу? От чего ты устала?
— Вова, ты стал жестоким. Неужели ты не понимаешь, я женщина, я создана любить и быть любимой.
— Любить кого? Себя? У тебя очень хорошо получается. Думаешь, найдешь еще идиота, который тебя любить будет?
— Вова, неужели ты не видишь, что я просто в ужасе от всего происходящего? Я потерялась, я не знаю, как жить дальше. Рухнуло все: и материальный достаток, и домашние дела, машина не подлежит восстановлению. Будет суд, и ты там должен быть. Нужно выторговать как можно больше, нам необходимо…
— Знаешь, что мне необходимо?
— Что?
— Снять гипс и встать на ноги. Причем самому. Потому что тебя это не волнует. Тебе машину жалко. Ты устала от переживаний о груде железа. Я, видимо, очень давно и очень сильно приложился головой, что столько лет не видел, кто ты есть на самом деле. Лена, неужели, ты не способна любить? Я не говорю меня, со мной все ясно. А Наташу? У тебя должны быть материнские чувства?! Но, как я понимаю, ты и ее не любишь.
— Почему? Я забочусь о ней. Ты хочешь сказать, что я плохая мать? Да ты женился на мне зачем? Просто хотел отбить меня у своего товарища, вы поссорились тогда из-за меня. Навсегда поссорились. Я же с ним сначала встречалась.
— Ему очень крупно повезло, что я тебя отбил.
— Вова, ты подменяешь одно другим. Ты путаешь любовь с жертвенностью. Не все герои способны посвятить себя уходу за инвалидом. Я не способна. От этого я нелюдью не становлюсь. Да, я свою жизнь люблю больше, чем тебя. Так кто имеет право меня судить? Я такая. Я рождена жить, а не выносить горшки, — она вышла из комнаты, хлопнув дверью.
А через несколько минут появилась дочь с омлетом.
========== Часть 9 ==========
Следующие несколько дней были мучением. А потом произошли целых два события, внесшие в жизнь Владимира очередные коррективы.
Первое — его свозили перевозкой на рентген и сняли гипс. Жить стало гораздо легче. И второе событие — Лена привела мужчину, сказала, что он их сосед со второго этажа и ему очень нужна работа, любая. Вот он согласился ухаживать за Владимиром за разумную плату. Весь день он с ним сидеть не обязан, а по звонку прийти помочь, сделать гимнастику, сводить в душ, накормить — это он запросто может.
— Мужик он простой, так что в интеллектуальном плане тебе с ним поговорить не о чем, но физически сильный, будешь практически белым человеком. Чистым — так точно.
Владимир ей не ответил, он вообще старался говорить с ней по возможности меньше. Особенно после того, как она запретила ему вызвать мать, аргументировав, что не хочет жить со свекровью на пороге развода.
Он с женой предпочитал молчать. Зато развод воспринимал почти как избавление.
Только все время мучила мысль. Была Лена такой всегда? Или стала? Или это показуха и демонстрация независимости. Хотя какая уже разница, развод и есть развод. От былых чувств не осталось и следа, разве что раздражение и ненависть. То есть полное непринятие друг друга.
Хуже всех в этой ситуации было дочери. Наташа переживала, часто плакала. Она выбрала сторону отца. Причем скорее всего потому, что в маленькой девочке пробудились материнские инстинкты. Она понимала, что отец нуждается в заботе, в любви, что он слаб и зависим. А по своей сущности она сильно отличалась от матери. И свое предназначение видела в нужности и необходимости. В том, чтобы дать тепло и заботу, даже не получив ничего, кроме улыбки и ответной любви, взамен.
Ближе к обеду пришел сосед. Володя не мог вспомнить, видел он его вообще или нет. Вроде лицо знакомое, а его самого он не помнил.
— Ну что ж, давай знакомиться, нам, как я понимаю, не один пуд соли съесть придется. Семен я, — сказал мужик и протянул руку.
— Владимир. Прости, у меня только левая.
Тот пожал руку.
— А прощать не за что. Посочувствовать только можно. С работы поперли небось? Конечно, поперли, кому ты такой нужен. Меня вон здорового — и то поперли. Сокращение у них, а, сволочи.
Он смачно махнул рукой. Потом повернулся к шкафу, из которого торчали рисунки.
— Можно?
— Смотри, если хочется.
Тот перебирал рисунки, удивлялся, потом снова поглядывал на Володю и на рисунки.
— Ты художник?
— Нет, архитектор, был. А рисовать любил просто.
— Пьешь?
— В смысле?
— Водку с горя.
— Нет.
— А я бывает. Напьюсь и пою. И тогда хорошо мне становится. Вот веришь, нет?!
— Не знаю, я не пил никогда, ну, чтобы до такой степени, что хорошо и петь. Да мне и нельзя сейчас.
— Понимаю, не предлагаю. Ты пил, небось, все спиртное только дорогое, экологически чистое…
— Как-то так. А ты где работал, Семен?
— На стройке. Вы архитекторы, а мы те, кто реализует ваши мысли. Во я сказанул, а! Цитировать можно.
— Это точно, надо запомнить. Буду тебя, Семен, цитировать.Только слушать меня один ты и будешь.
— Вова, подари картинку.
— Какую?
— Нет, не портрет, а вот дом этот, — он достал лист и показал Володе.