— Мама, ты вкусней бабули готовишь. Вот то, что я люблю, точно вкусней.
— Не говори с полным ртом, — с улыбкой произнесла Надя, а в душе пели птицы.
— Ты действительно лучше всех готовишь, — сказал Влад. — Ну что, давай за тебя!
Они с сыном пили колу, а Надя красное вино.
— Ромашки какие красивые, кто подарил? Поклонник? — спросил Влад.
— Нет, Иван. Какой там поклонник.
— Иван тоже не дурак, знает, куда смотреть. Надь, я поговорить с тобой хотел.
— О чем?
— Мне как-то не очень нравится быть приходящим папой.
— Так не приходи.
— Я не о том, Надя. Может, попробуем сначала, чтобы вместе жить, как раньше.
— Не смеши меня, Влад.
— Надя, ведь ты же любила меня.
— Нет, не любила. Я болела тобой, с ума сходила. Но только я уже вылечилась. Сия болезнь меня покинула бесследно. Шрамика не оставила.
— Даже так?
— Даже так.
— А сын?
— А сын — подарок, за все годы с тобой. Награда моя.
— Зря ты так! Я понял многое, и без тебя мне плохо.
— Зато мне хорошо. Я себя чистой чувствую. Вот так вышло, не сумел ты оценить, что имел. А теперь голову пеплом посыпать незачем. Прошло все. Я тебя в общении с сыном не ограничиваю. Дети, они непреходящи. Они есть, от тебя рожденные. Значит твои.
— Мы бы еще родили.
— Нет. Чтобы рожать, любить нужно, а я тебя не люблю.
— Я убил в тебе все чувства?
— Нет, не все. Только те, которые тебя касались. Так что, может, я еще и полюблю, и рожу. Если Илюшка возражать не будет. А ты строй свою жизнь и на нас не оглядывайся, мы тебе не помеха.
Он посидел еще и ушел.
А Надежда разобрала сумки, разложила вещи сына в шкафу, постелила ему постель и долго разговаривала с ним обо всем.
Да, действительно мальчик вырос и поумнел. Как же все-таки хорошо, что он теперь с ней. Это просто замечательно. Они ведь семья.
========== Часть 11 ==========
— Ну, чего ж ты грустишь, Вова?
— Да нет, нормально все. Спасибо тебе, Семен. Пенсию ты мне выправил.
— Да что уж. Не чужие люди чай. Есть-то тебе надо, да дочку кормить, а твоя цаца, смотрю, не очень-то вами интересуется.
— Мы разводимся…
— Я тебе велосипед сейчас поставлю, крутить будешь. Рисуешь?
— Пытаюсь, рука не слушает. Правша я, понимаешь.
— Забудь, теперь левша. Вова, мне работу предлагают, — Семен стоял виновато опустив голову.
— Понял, — почему-то в сердце образовалась черная дыра.
— Ничего ты не понял, — Семен опять замахал руками, а потом сел напротив Володи. — Ты мне с пенсии платить не должен. А я тут так понял, что цаца на ваши сбережения руку наложила. То есть денег у тебя раз-два и обчелся. Ты ходишь уже по квартире, сам себе чай да молоко налить можешь. Наташка — помощница. Хорошая у тебя дочка. А я заработать на кусок хлеба должен.
— Так что я не понял, Семен? — душу не отпускало, просто старался не показать вида. Понимал же: Семен не может жить на те копейки, что он ему платит.
— То, что дружба не продается, вот что ты, Вова, не понял. Я человек простой, но с понятиями. Я с тобой сколько общаюсь, хоть раз подвел?
— Не говори глупости. Пропал бы я давно без тебя.
— Я не говорю ничего дурного, я друг тебе и помощник, вот пойду работать, нам легче жить будет. Втроем. Ты, я и Наташка. Твоя пенсия, моя зарплата — и проживем. А вот на твою пенсию одну никак не проживем. Надо ж коммуналку платить за две квартиры, да Наташу одеть надо. Девочка, однако.
— Слушай, я все спросить хотел, да стеснялся. У тебя семья есть?
— Пропил я ее. Один я, как перст, на всем белом свете. Жена пропащая, вместе мы пили, а потом ушла, куда, к кому — не знаю. Ушла и ушла. Баба же, ищет, где лучше да выгодней. Мож, у того водка слаще была… Но я не жалею. Я тогда истину понял, что человек равняться должен на того, кто лучше, кто умнее, а она — так… — он опять махнул рукой, обреченно и брезгливо. — А я ведь тоже любил ее вначале, вот так-то, Вова. Хорошо, детей Бог не дал. А потом пить стал меньше, так, смотрю, краски у жизни появились. Но я умный, квартиру материнскую не пропил. И шалаву эту не вписал. А ты как?
— Мне квартиру родители оставили, отец в свое время был большой человек по тем прошлым меркам. А мама не захотела жить с Леной и к сестре моей уехала. Там внуков воспитывает.
— Ты сообщил ей?
— Зачем? Ей в неведении спокойней. Она бы сорвалась и приехала, а тут Лена. Они поначалу ладили плохо. А при разводе — так и подавно.
— Вот одного я, Вова, не пойму, где глаза твои были, когда цацу свою в жены брал?
— А твои?
— Так я по пьяни… А может, прав ты, думали мы одно, а жили с другим. Вот разные мы с тобой, Вова, ты умный, а я так, работяга, а судьба у нас одна. Знаешь, какая?
— Какая?
— Наташку твою в люди вывести. Счастье-то, оно в детях. Я это тут, у тебя, уже понял. Как готовили мы с ней на кухне, как стирали да полы мыли. Вот я и подумал…
— Семен, ты мне дорог, ты мне друг. И предложение твое заманчиво, и рад я ему, если честно. Потому что ты друг настоящий. Но я думаю, надо обмозговать и все по уму сделать. Ты молодой мужик.
— Мне сорок пять, Вова.
— Вот я и говорю, вся жизнь у тебя впереди. С руками, с ногами, с головой. Пить ты бросил, так живи. Ищи свое счастье. Ты еще своих детей заведешь и в люди выведешь. Заметь, я от твоей помощи не отказываюсь, ты мне родным стал. Да и я без тебя никуда.
— Хорошо, договорились. Скидываемся поровну на еду, а все остальное врозь. Лишних денег я с тебя не возьму.
— Когда приступаешь?
— В понедельник. Опять на стройку, что у моста, знаешь?
— На Северной?
— На Северной.
— Знаю. Рассказывать будешь, что там и как. Сигареты принес?
— Чуть не забыл.
Семен достал пачку и дал Володе закурить. Взгляд остановился на карандашном наброске женского лица.
— Ты?
— Я. Не получается, вижу я ее по-другому.
— Это Надежда?
— Она. Только в жизни она другая, в жизни от нее тепло, а рисунок холодный.
— Хороший рисунок, уже получается. Позвони ей.
— Зачем?
— Потому что хочешь, потому что мечтаешь, потому что ее тепло необходимо тебе. Мало я сказал почему?
— Нет, Семен, сказал ты не мало. Только я инвалид безрукий, обуза. Что я могу ей дать? Ей опора в жизни нужна, а не я.
— Дурак ты, Вова.
Они еще долго говорили, и Наташу из школы дождались, и поели втроем.
А потом учили с ней стихи, писали сочинение. И математику решали с числами отрицательными. Затем кино посмотрели, и Семен пошел к себе, спать. Наташа тоже легла. А Володя все думал. Уже который день Лена возвращалась поздно или не приходила совсем.
То ли так опостылел ей дом этот, и он в первую очередь, то ли еще что. Но дома была дочь. И отношения жены к дочери он понять никак не мог. К себе — запросто, а вот к ребенку…
Наташа — ее дочь, и любила она ее раньше.
Курил долго, затем вставил лист в держалку и попытался рисовать, опять портрет Нади. Только не вышло ничего. Смял лист и бросил на пол. Лег и задумался. Не обратил внимания на звук подъехавшей машины, только когда в прихожей послышались голоса, прислушался. Лена вернулась явно не одна. Она старалась быть как можно тише, но он слышал и ее, и того, кто с ней был. Они разулись и прошли в спальню… Его спальню…
И вдруг вся картинка сложилась, пазл собрался. У нее был другой мужчина, вот и вся правда.
Одевался долго. Несподручно одной рукой, да и она дрожала. Потом причесался и пошел туда к ним.
Распахнул дверь и… Надо было взять себя в руки и выдержать все.
— Вон из моего дома, — выдохнул он. — Вон отсюда. Здесь вам не бордель.
— Володя, ты не понимаешь. Я люблю его. Да и какая разница, мы с тобой все равно разводимся.
Она поспешно натянула себя простынь, пытаясь прикрыться.
— Лен, так это твой инвалид? Да я его сейчас.
— Я сказал, вон из моей квартиры.