– Повезло Кукушонку, что Серега чего другое не отморозил,– заржал Генка.
Николаич поставил на стол еще две бутылки. Для согрева.
– Надеюсь, никто в вездеход ночевать больше не отправится?– строго спросил он. Руки у Николаича едва заметно дрожали, он боялся, что живым Кукшонка они уже не увидят.
На следующий день Николаич велел Кукушонку зайти к нему для воспитательной беседы. Ребята подшучивали, отпускали шуточки по поводу умело скрываемого пристрастия к спиртному, но зла никто не держал. Все радовались, что обошлось без непоправимой беды. В молодости, все чудили, каждый мог вспомнить какую-нибудь историю про себя. Слава богу, все хорошо закончилось и ладно.
Тихий, чувствующий себя ужасно виноватым, Кукушонок, тенью слонялся все утро по лагерю, а после распоряжения начальства, понуро поплелся к вагончику Николаича. Генка не выдержал и пошел посмотреть в окошко, как будет проходить воспитательный процесс. Подкравшись к домику он аккуратно заглянул в окно, но, к его разочарованию, шторка с обратной стороны была плотно задернута. Остальным тоже стало любопытно. В конце концов, вся бригада собралась у вагончика Николаича. Увидеть ничего было нельзя, зато звуковое сопровождение было самое, что ни наесть интересное. К утру снегопад прекратился, ветер утих, и погода стояла, хоть и морозная, но солнечная и тихая. Вся бригада, посмеиваясь, вслушивалась в доносившиеся из вагончика выкрики Кукушонка:
– Ой, ай! Я больше не буду!
Эти жалобные вопли сопровождались топотом ног, грохотом и периодическими возгласами самого Николаича:
– Я тебе покажу, паразит ты этакий! Я тебя отучу людей до смерти пугать. Сопляк, ты мерзопакостный!
– Не прибьет он там его?– несколько встревоженно спросил Генка.
– Да не, поучит немного ремнем и отпустит.– Спокойно сказал Саня Белов.– В прошлом году, летом, был у нас здесь пацан, чуть постарше Кукушонка. Хотел радиограмму в Москву отправить. Девушку с днем рождения поздравить. Все лампы попалил в радиопередатчике. Так его Николаич так воспитал, что он дня три ойкал, когда садился. Даже ел стоя.
В этот момент дверь вагончика распахнулась, и из нее вылетел, и, не удержавшись на ногах, скатился, по железным ступенькам вниз, раскрасневшийся, взъерошенный Кукушонок. Застегивая на ходу куртку, он опрометью бросился к своему вагончику.
– Я тебе покажу, паршивец!– погрозил ему вслед Николаич. Заметив собравшихся зрителей, он грозно рыкнул.– Чего тут, за делегация собралась? Еще с кем побеседовать? Давай, милости просим, щас каждому расскажу, что к чему. Ржут они стоят, обрадовались!
– Ой!– кряхтел в вагончике Кукушонок, забившись в угол с кружкой чая.– Я думал, Николаич меня прибьет. Рука тяжелая, ужас.
– Ничего. Николаич он педагог опытный! Знаешь, сколько он тут народа воспитал, и никто не помер!– засмеялся Паша.
Вечером, когда Кукушонок полез к себе наверх, Генка спросил:
– Кукушонок! А ты куда?
Тот с удивлением посмотрев на Генку и, не зная, какой еще каверзы ждать, испуганно пролепетал:
– Спать.
– А мы думали, ты теперь в вездеходе обоснуешься, что б с утра далеко не ходить. Встал и уже, считай, на рабочем месте.
Генка заржал, а несчастный Кукушонок, как всегда, покраснев до ушей, поскорее скрылся от насмешек товарищей на своем втором ярусе.
Соня вернулась после празднования Нового года, первого января, ближе к вечеру. Вера отсыпалась, после бессонной ночи, проведенной на улицах Москвы вместе с однокурсниками. Услышав грохот и шум, которым обычно сопровождались все Сонины манипуляции по хозяйству, Вера, заспанная, недовольная выползла на кухню, где буйствовала сестра.
– Привет.– Пробурчала Вера, пытаясь открыть глаза на привычную ширину.
– Привет,– ответила Соня, как показалось Вере, странно-торжественным голосом.
Соня бестолково переставляла кастрюли и совершала какие-то бессмысленные, на Верин взгляд, действия, ничего не спрашивала у Веры и вообще вела себя как то странно. Казалось, что ее так и распирает желание, что то сказать, но по одной ей известной причине она молчит. В общем, Сонька явно была не в себе.
– Что случилось?– спросила Вера.– Встретила живого Деда Мороза?
– Женя сделал мне предложение!– скромно потупив глазки и, как показалось Вере, даже слегка зардевшись, сообщила Соня.
– О!– протянула Вера. На самом деле это «о», в данном случае, означало, что Вера поражена, тем, что тормозной Женя все-таки решился, спустя четыре года, осчастливить Соню и не дать ей состариться в одиночестве. Но сестре об этом знать не обязательно. Пусть считает это выражением восторга.