Он очень торопился меня пристроить, боялся, что умрет, а я останусь одна, без заработка.
— Так он царь или не царь? – Мелисса пытала, как раскалёнными клещами.
— Царь, но в сотом поколении, из рода царей Мидаса, – Антуанетта засмеялась.
Ее налитые упругие груди даже не дрогнули.
Я в смущении отвернулась, сделала вид, что увлечена рассматриванием себя в зеркале.
Нет, не сделала вид, а, действительно, увлечена новым стилем от Антуанетты.
Конечно, я тоже мастер, и гожусь, но пока не заявляю об этом Антуанетте.
Не знаю, чего боюсь больше: того, что она станет восторгаться и засыплет меня вопросами.
Или мы будем с утра до вечера спорить по поводу полочек и шлицев.
— В каждом роду были цари, – Ванесса произнесла холодно.
— Я и не спорю, – Антуанетта пожала плечами. – Просто мой отец хотел быть царем и для меня, а это намного для мужчины сложнее, чем править Царством.
Он настаивал, что женит меня на горшечнике Ниязе.
Но я в четырнадцать лет не мечтала связать свою жизнь с горшками.
«Отец, позволь, я сама посмотрю Мир и выберу себе достойное занятие», — я так успокаивала отца, хотя знала, что занятие давно уже для меня выбрано – я стилист не только по рукам…
— Но и по ногам и по всему остальному – стилист, – Мелисса присела на белый диванчик. – Во всем виден у тебя стиль, особенно, когда ты голая.
— Спасибо за комплимент, – Антуанетта засмеялась.
Она верила, что Мелисса хвалит ее. – Отец ничего не ответил мне, потому что у него произошёл очередной удар.
Я отправилась по городам: Париж, Милан, Лондон.
Везде искала, но нигде не могла найти подходящее себе место.
Все модельеры, стилисты – диктаторы.
Только в пригороде Москвы, в заброшенной деревушке, в сарае я увидела ткацкий старинный станок, прялку и сгорбленную старушку.
С первого же взгляда я влюбилась в деревянный ткацкий станок.
«Женщина станьте моим мастером, – я встала перед старушкой на колени. – Если я из вашего сарая выжму все, что мне поможет в дальнейшей работе над стилем, то я сама себя буду называть великой, непревзойденной стилисткой».
«Хочешь стать моей ученицей? – Старушка с вызовом спросила. – А что ты умеешь?»
«Любую одежду, любую прическу, любой макияж, любой покрой», – я гордилась своим умением и знаниями.
«Любая одежда, любой покрой, любой стиль? — Старушка пожевала беззубым ртом. – А лапти плести умеешь?»
«Лапти, а что это? – Я открыла ротик в удивлении. – Никогда не слышала ни о каких лаптях».
«Капля точит камень, большое начинается с малого», – Старушка подняла край длинного залатанного балахона.
Звали мою наставницу – Евдокия Павловна, – на этом месте рассказа Антуанетта всегда улыбалась.
Улыбнулась она и на этот раз. – Я думала, что старушка хочет показать мне свои ноги, чтобы я обработала их стилем.
Но старушка продемонстрировала странное сооружение вместо обуви: нелепое, бесформенное, словно таз на ногу натянули.
«Это называется лапоть, наша традиционная обувь, — Евдокия Павловна опустила балахон. – Ты стилист, ты умеешь все, а, если ядерная война начнётся, или, даже страшно сказать, марсиане нападут и свяжут нас по рукам и по ногам»? — Евдокия Павловна назидательно щелкнула пальцем меня по носу.
«Марсиане, ядерная война? – Я вздрогнула от страха и от холода.
Сарай старушки, к моему удивлению, не отапливался: в нем не было ни климат-контроля, ни джакузи. — Я не готова к подобному обороту событий».
«Когда умрут все компьютеры, когда исчезнет интернет, – глаза старушки закатились, Евдокия Павловна пророчествовала, – то каждый получит и будет жить в соответствие с делами своими. — Евдокия Павловна ладонями зачерпнула из дождевой бочки и выпила воды. – Наступит ядерная зима, все замерзнут, ноги твои закоченеют.
Как ходить станешь?»
«Куплю теплые сапожки на каблучках, с термо вставками…»
«Ничего не будут продавать тому, у кого на лбу не будет написано шестьсот шестьдесят шесть», — Евдокия Павловна с усмешкой рассматривала меня, как несмышлёную.