— Я безвольная тряпка, а не леди, – я обругала таксиста, когда он уехал.
И даже осмелилась погрозить ему кулаком, когда он не видел. – С простым таксистом не смогла спрятаться.
Нет, не спрятаться, а – справиться.
Что-то я заговариваться стала.
Наверно, от волнения. – Я осторожно перешагивала с островка в грязи на островок.
Грязь здесь была повсюду.
Очень нереально выглядели на фоне фестивальной грязи праздничные чистенькие домики.
В придуманном в фильме бассейне и его традиции копошились серые личности.
Они с увлечением обмазывались грязью, сталкивались, падали, поднимали, наваливались.
— Похоже на ад, хотя я в аду еще ни разу не была, — я оступилась и испачкала правую розовую туфельку. — Неужели, им доставляет удовольствие грязевая общая ванна?
— Свежее мясо, – грязевая фигура обратила на меня внимание и руки.
— Я – свежее мясо? – не знала, как оценить – комплимент, или оскорбление.
С одной стороны мясо – не очень лестное определение для девушки.
С другой стороны – свежее же мясо…
— Традиция, – охнуло у меня за спиной.
Я почувствовала себя ободной птицей в полете.
Только полет длился недолго, оборвался на высоком птичьем крике, то есть моем вопле недоуменном:
— Традиция? – я упала лицом в грязь.
Надо же, наглецы, пока один или одна тянуло ко мне руки из бассейна, второе подкралось сзади и толкнуло в него же.
— Моя туфелька испачкалась, – напрасно я заботилась о чистоте туфельки.
Надо было заботиться о чистоте своих нравов.
Пока я разлепляла глаза, пока вытирала их не менее грязными, чем они, руками, пока выплевывала традиционную грязь, с меня бесцеремонно содрали одежду.
— Прекрасно, лучшее завершение дня для девушки, которая воспитана в строгих традициях своей семьи, – я в безумстве захохотала. – Нет, не Джекки Чан, не фильмовщик, а Лорен придумала эту традицию в грязи валяться.
Никто другой не мог выдумать подобное зло, а Лорен могла. – Я по грудь в грязи пошла к бортику грязевого бассейна, вернее – грязевого вулкана. – Пошла – это слишком оптимистично. – Я с трудом переставляла ноги. – Как во сне, когда убегаешь от чудища, а ноги не двигаются, либо – с усилиями и очень медленно убегают ножки.
— Повысим урожай? – ко мне попыталось прилепиться нечто.
Под грязью не видно – ни пола, ни возраста, ни чина, ни социального статуса.
— А вы кто? – я попятилась назад. – Я не повышаю урожай с незнакомыми.
Ни с кем не повышаю урожай – воспитание не позволяет размножаться до свадьбы.
— Главное, не кто я, а кто мы, — грязные руки чудища потянулись не к менее грязному моему телу. – По твоей груди непонятно – парень или девушка. – Руки скользили по мне.
— Как это по груди не понятно? – я обиделась за свои грудки. – По груди, как раз и понятно.
— Грудей у тебя настоящих нет, – вот так приговор мне, вот так традиционное праздничное обращение Царя к народу. – Зато внизу видно, что – девушка.
— Внизу? – я взвизгнула. – Никто, слышишь, никто не смел и не смеет дотрагиваться до моего низа. – Ярость придала мне силы.
Я превратилась в ожившую гигантскую морковку или свеклу.
Откуда столько энергии взялось?
Я оттолкнула прилипалу. – Я тебе покажу вершки и корешки, грязь. – Я буквально втоптала грязного человека в ту же самую грязь, откуда он или она вышла: — Даже не познакомились. – Я оскорбленными грудками пробивала дорогу к свободе. – Ни различия в поле, ни в возрасте. – Я вылезла и подобия грязевого ада. – Плохо это или хорошо?
По крайней мере, ни у кого под слоем грязи не возникает комплекса неполноценности по поводу своей внешности и возраста. – Я искала душ, или хотя бы грязевое такси.
Осознание того, что я голая и без всего, пришло через пару мгновений: — Что? Ни связи, ни карт? – Я выплюнула грязевой гейзер. – Конечно, это не препятствие, но что люди скажут, когда увидят меня в столь яркой окраске?