Авангард старился вместе со столетием. Молодые ниспровергатели стали классиками, появились новые ниспровергатели, их постепенно также классицизировали, и в конце века все устали и от ниспровергателей, и от классиков. Одним из свидетельств этой очередной усталости от новизны стало изменение отношения к эклектике. Ее быстро перекрестили: время эклектического бесстилья стало называться эпохой стиля историзм. В очередной раз можно было наблюдать пируэты вкуса: то, что недавно казалось ужасающе уродливым, вдруг стало неизъяснимо прекрасным. Еще недавно просвещенный турист с гримасой легкого презрения проходил мимо стилизаций во вкусе неоренессанса или а ля рюсс, а теперь от души ими восхищается.
Объявить историзм стилем оказалось, однако, не таким уж простым делом. Коли эклектика это - желание использовать все многообразие прошлого, то ее трудно уместить в хронологические рамки. Если мы, например, считаем, что одним из основных постулатов историзма является осознанная вторичность, то оказывается, что английская неоготика отнюдь не изобретение конца XVIII века, а перманентное явление английской культуры, характерное и для барокко Кристофера Ренна, и для шекспировской эпохи. Собственно даже Ренессанс можно объявить историзмом, так как осознанное подражание античности только и делает Ренессанс Ренессансом. С другой стороны, русская неоклассика девятисотых годов или сталинский ампир (барокко), также, как и архитектура фашистских режимов, есть осознанная реанимация уже отживших стилей и, соответственно, историзм залезает далеко в ХХ век. Не говоря уж о фантазиях на темы палладианства эстетических сторонников принца Чарльза. Получается, что историзм не стиль, а один из перманентных способов мышления западной цивилизации, если не сказать вообще человечества.
К такому утверждению довольно близка наша современность с ее циничным безразличием к чистоте стиля. Но как бы умно не звучало утверждение о бесконечной растяжимости историзма, имея дело с конкретными произведениями, очевидно, что их разнообразие все же подчинено некой общности: вторичность ренессанса и вторичность неоренессанса - не одно и то же. Конечно, границы историзма необычайно зыбки, но всем понятно, что имеется в виду - время между Венским конгрессом и англо-бурской войной, то есть классический XIX век с его пониманием культуры как некой позитивной данности.
"Человеческая комедия" Бальзака, романы Диккенса, "Анна Каренина" Толстого и «Идиот» Достоевского при всех своих различиях имеют нечто общее - это монументальные панорамы современности. Несмотря на весь свой реализм, великие творения XIX века сообщают их персонажам, даже наиболее погруженным в мелочи быта, некую величественность, вызванную прежде всего тем, что автор необычайно серьезно относится к своим героям. Отсутствие заведомой иронии - качество, необходимое для создания мемориала. Все духовные устремления эпохи, объединенной стилем историзм, тяготели к монументальности.
Пассажи, бульвары и галереи Вены, Лондона, Парижа, Милана, Берлина, Москвы и Петербурга, предназначенные для повседневной жизни, тем не менее так же похожи на огромные мемориалы и то, что для самоопределения современности, в них используется рефлексия на прошлое, привносит привкус замогильной серьезности, опять же напоминающей о том, что самый современный Пассаж, где торгуют модными корсетами, является памятником самому себе и, следовательно, своим корсетам. Сходными с пышными мемориалами становятся и интерьеры того времени. Специальный зал выставки, посвященный быту парижских куртизанок и демонстрирующий элегантность их привычек и туалетов, украшен роскошной парадной кроватью. И светская дама, и камелия мыслили себя памятниками и исторической ценностью, так что их салоны и будуары выглядят как архитектурные комплексы в миниатюре.
На это время, еще недавно казавшееся безобразным, теперь принято смотреть с умилением. Революции на фоне историзма превращаются в досадный казус, нарушивший благополучный ход истории, ведомой добрым и человечным императорским двором. Модернизм же, следствие этих революций, что-то вроде тяжело перенесенной свинки в зрелом возрасте.
Такова официальная, все более крепнущая, точка зрения на судьбу двух империй - внешне благодушная, и, как всякое благодушие, туповато-ограниченная.17.11.2005
Зачем нужна Европа?
Выставка Серова в Русском музее
Зачем только бык похитил Европу и увез эту фригийскую принцессу на остров Крит? От нее и от ее деток одни неприятности миру. С географической точки зрения, Европа сплошное недоразумение. Все континенты как континенты, друг от друга четко отделенные морями, проливами и перешейками, а у Европы, явно искусственно, придумана какая-то несуществующая граница, проходящая то по горам, то по впадинам. Сама-то Европа вообще не больше полуострова, но с помощью этой фикции присоединила к себе часть другого континента, в несколько раз ее саму превосходящую. Сама, при этом, ее Европой считает только на карте, и до недавнего времени называла Московией-Татарией, в свой состав не включая. Честно говоря, не включает и по сей день, используя унылые восточные равнины только для придания себе некоторого веса. Типа, вот, смотрите, я тоже - часть света. Да какая же ты часть света, вошь ты, и больше никто.
У Европы ничего нет. Ни золота, ни пряностей, ни нефти, ни урана, ни даже помидор. Все завезено из чужих краев, все так или иначе украдено. Видно, воровство потомки Европы всосали с молоком матери. Матушка была похищена, и, положим, она была в том не виновата, может, на нищем Крите плакала и ломала руки, вспоминая цветущие фригийские луга, но папаша - пройдоха из пройдох. Вор, развратник и извращенец, злобный деспот, кастрировавший своего отца от радости, что не достался ему на ужин. При этом все утверждают, даже те же европейцы, что с приходом его к власти век Сатурна, Золотой век, закончился, и началась отвратительная свистопляска земной истории.
Европейцы ничего не придумали. Ни письменности, ни бумаги, ни арифметики, ни христианства, ни пороха, ни атомной бомбы. Все подглядели и собезьянничали. При этом, конечно, никому спасибо не сказали, не в их это натуре, а только все стремились доказать: мы, мы самые умные, самые лучшие, самые культурные. Началось все с Троянской войны, когда банда нищих с мировых задворков собралась, чтобы под предлогом возвращения какой-то их там красавицы загадить, разграбить и разрушить богатую и добродетельную Малую Азию. Какая у них там могла быть красавица, в их Спарте, просто ума не приложить. Немытая и нечесаная тяжелоатлетка, что ли? Но, тем не менее, свои драки забыли и всем скопом, как шакалы, навалились на одну Трою, десять лет им бившую морду. Победили только с помощью недостойной хитрости самого западного, кстати, члена их команды. Происходившего с совсем уж убогой Итаки, края мира, греческой Британии, другой родины всевозможных проходимцев. Он-то потом, во время своих скитаний, на эту Европу нагляделся, увидел, что там кроме Сциллы и Харибды и людей-то не было.
Дальше - хуже. Рим, бандитский притон, куда ни одна приличная женщина ногой не ступала, разросся, как паразит, и вот он уже диктует свою волю миру, придумал слово «империя» и сосет, сосет соки других цивилизаций. Хваленое имперское величие, расизм и фашизм, и ничего больше. Во всем мире только римляне и еще, может, и греки, все же остальные варвары, темные и некультурные, годные лишь на то, чтобы их использовали различными способами. Хороший посыл для диалога. А посмотришь на их императоров, этих богоизбранных, это же сплошной паноптикум, больные и жалкие уроды, спорящие, кто из них страшней. Сами римляне Европу-то держали просто за беднейшую провинцию, да она и была нищенкой с непомерно раздутыми амбициями.