в - Андрей Шарков. Уморительная секретарша Зоечка, типаж из типажей, - Юлия Яковлева. Прелестный идиот Филонов - Игорь Григорьев. Добротный опер Винокуров - Сергей Барышев. Домашний, аппетитный, аж с ямочками на щеках опер Курочкин - Александр Новиков и многие другие. И вот завелась такая маленькая экранная жизнь, где добро побеждало зло - спокойно, обстоятельно, не чураясь грязи и крови, ковыряясь в дурном тяжелом быту. Красавица Маша в сереньком пальтишке устало и привычно вытаскивала лист бумаги: опять писанина около трупа, а дома муж злится и ребенок тоскует. А что делать! Никак не обойтись без Маши, потому что она умница, талант. И вот в то время, как ее ровесницы обольщают миллионеров и трясут грудками на подиумах, Маша бегает по подворотням да «злодеев» опрашивает. Однако хищные птицы «большого рейтинга», окрыленные успехом фильма, вцепились в новорожденный сериал мертвой хваткой. Дальше! Больше! И жизнь стала утекать из этих когтей, и картинка стала все более красивой, искусственной, «гламурной», а лица актеров все более кукольными, а новые введенные персонажи все более неинтересными, ненужными, а сюжет все более выморочным. И вот уже и Маша меняет наряды, и моргает вечно накрашенными ресницами, и улыбается накрашенным ртом, с которого никогда не сойдет помада. Но когда РТР сделало нечто небывалое, показав «Тайны следствия» в обратном порядке, случилось вот что: неделю за неделей мы шли назад по реке времени и, так сказать, разгламуривались. Исчезали дорогие машины и мобильные телефоны. Погода портилась и приближалась к реальной. Ухудшалось качество алкоголя. Дорогие модельные наряды превращались в скромные костюмчики. Испарился, слава богу, второй Машин муж - бесцветный вальяжный бизнесмен - и проявился настоящий, первый, бедный ревнивый придурок, пьющий с горя. Маша плакала, сердилась, у нее болели зубы, распухла щека. Все оживало, как по мановению волшебной палочки! Бедная, грубая, тяжелая, но живая и бесконечно обаятельная в своем несовершенстве жизнь проступала в застывшей гламурной маске популярного сериала. Обнаружились и главные агенты пожирания внутреннего мира криминального сериала: блондинки. Именно появление в «Тайнах следствия» стажерки Ольги (в нее моментально влюбляются двое героев) сигнализировало о смертельной опасности. Декаданс Итак, господствующая эстетика нулевых годов, а это эстетика гламура, начинает пожирать эстетику 90-х - эстетику «криминальной России» в духе натуральной школы. Женский мир искусственной красоты, дорогих тряпок и «давай поговорим о наших отношениях» атакует суровый мужской мир перестрелок, выпивки после работы, моргов и злодеев, падающих с крыш. Агенты гламура - в основном блондинки - подселяются в сериал под каким-нибудь невинным предлогом. То стажерка, то девушка опера, то сестра, то жена, то милая владелица кафе. И все, погиб сериал! Начинается дикая утечка энергии. Блондинки тормозят развитие действия, рвутся в мир дорогих ресторанов и подиумов, требуют шуб, машин, дач, садятся на диваны и собираются «говорить об отношениях»- что и проделывают, к несчастью. Заглянув в «Бандитский Петербург-6», обнаружила сразу двух блонд, из которых одна сразу пошла в ванну, напустив туда пены. Выбросила диск. Конец игры. Включила «Ментов-7» - и там, сияя волосами и зубами, появилась Лера Кудрявцева в роли хозяйки кафе. Выключила. Конец игры. Блондинка в классическом криминальном сериале может максимум лежать возле двери своей квартиры в виде окровавленного трупа! Или проходить как второстепенный свидетель. Она даже преступницей быть не может - преступления организуют, как правило, женщины средних лет с волосами цвета красного дерева или баклажан. Но агрессия гламура неумолима. Ярким примером декаданса стал сериал «Ваша честь», о работе суда (РТР, 2007), где судьей была разведенная блондинка (Наталья Вдовина). Хотя дела разбирались в этом суде довольно интересные, живые, блондинка ничего лучшего не придумала, как завести роман с прокурором, заодно флиртуя с адвокатом! Гламур соединился с криминалом, и получился отвратительный монстр - с гламурным телом, но с лапами кримсериала. Однако время декаданса принесло и своеобразную победу: сериалы по Дарье Донцовой. Телесаги про Подушкина, Васильеву, Романову и Тараканову сняты вне эстетики «натурализма», в новой для ТВ манере. Это комиксы, изначально минующие всякое правдоподобие, с легким отношением ко всему на свете и юмористическим стилем игры. Комиксовый стиль абсолютно подходил книгам Донцовой и высвободил некую новую энергию. Сказочный элемент очищен тут от правды жизни, и суровый стиль 90-х выброшен за ненадобностью. Фильмы по Донцовой - это милый вздор, разыгранный в хорошем темпе хорошими актерами полностью «в легком жанре». Нет и осуждения богатства, обязательного для сериалов прошлого. В этом легком идиотском мире все являются легкими идиотами, абсолютно все. Возможно, какая-то часть кримсериалов и пойдут по пути комикса. Однако это путь обочинный, маргинальный, а основная дорога сейчас забита разлагающимися трупами кримсериала образца 90-х годов. Призраками прошлого, которых живо теснит новая, гламурно-криминальная реальность. Сценаристы впихивают в сюжеты как можно больше блондинок и вещей. Маниакально увозят персонажей на курорты к морю и за границу. Вместо честного бильярда - непременного атрибута кримсериала 90-х - появляются экзотические виды спорта и все более дорогие машины. Противостояние «ангелов справедливости» и «злодеев» размывается: например, в «Ментовских войнах» бандиты уже практически не отличимы от ментов. Что ж, прощай, великий русский криминальный сериал! Ты уходишь в прошлое и сам становишься историей. Как и все на этом свете. Эдельвейс русской литературы К 135-летию со дня рождения Тэффи Татьяна Москвина «Какое очарование души увидеть среди голых скал, среди вечных снегов у края холодного мертвого глетчера крошечный бархатистый цветок - эдельвейс, - пишет в своих «Воспоминаниях» Тэффи. - Он говорит: «Не верь этому страшному, что окружает нас с тобой. Смотри - я живу»… Милое, вечно женственное! Эдельвейс, живой цветок на ледяной скале глетчера! Ничем тебя не сломить. Помню, в Москве, когда гремели пулеметы и домовые комитеты попросили жильцов центральных улиц спуститься в подвал, вот такой же эдельвейс - Серафима Семеновна - в подполье под плач и скрежет зубовный грела щипцы для завивки над жестяночкой… Такой же эдельвейс бежал под пулеметным огнем в Киеве купить кружева на блузку. И такой же сидел в одесской парикмахерской, когда толпа в панике осаждала пароходы. Мне кажется, что во время гибели Помпеи кое-какие помпейские эдельвейсы успели наскоро сделать себе педикюр…» Даже переписывать эти ласковые, насмешливо-нежные слова - одно удовольствие. Они глубоки и умны. И при этом нисколько не агрессивны. Тэффи не говорит миру: Господи, какая ж это гадость из тебя вышла и какой ужас мне, тихому Божьему человеку, и всем нам, кротким, душевным, жалостливым, жить здесь. Названная многими исследователями единственной в истории литературы писательницей-юмористкой, Тэффи просто поет свою очередную ладную песенку. Найдя в мире то, на чем глаз отдыхает, что душу успокаивает, веселит и радует, - милые женские эдельвейсы. Всех этих Зоечек, Симочек и Катенек, чудесных российских дамочек дореволюционных лет издания, которых смела железная метла истории и которым осталось жизни - в миниатюрах их богини. Недаром они обожали ее. «Здравствуйте! Ну! Что вы скажете за мое платье?» Но, собственно говоря, и сама Тэффи- удивительный литературный эдельвейс. Среди суровых, бородатых, идейных вдруг вырос эдакий цветочек, красавица-умница, франтиха, брови полукружьем, глаза огромные, волосы пшеничные, на гитаре играет и песенки поет. Это в начале прошлого столетия было редкостью, прелестью - девушка с гитарой. К мысу ль радости, к скалам печали ли, К островам ли сиреневых птиц, Все равно, где бы мы ни причалили, Не поднять нам усталых ресниц… Все ценили - даже Николай II и Ленин. Все печатали, звали, ждали в гости, улыбались при встрече. Дурного слова никто не оставил. Беспримерный талант и беспримерная жизнь Тэффи заключают в себе словно бы какую-то надежду (ведь и звали ее - Надежда), вот будто где-то в плотном, жестоком, грубом облике мира дырочка завелась, и оттуда - теплом тянет, светом что-то посверкивает, что-то там нежное, трогательное, чудесное… «Неживуч баран. Погибнет. Мочало вылезет, и капут. Хотя бы как-нибудь немножко бы мог есть!.. А шерстяной баран, неживой зверь, отвечал всей своей мордой кроткой и печальной: - Не могу я! Не живой я зверь, не могу!.. И от жалости и любви к бедному неживому так сладко мучилась и тосковала душа…» Так что же, наша Тэффи - это весть из царства души? Подождите. Не надо торопиться. Не так все просто. Жизнь Тэффи оказалась долгой (1872-1952), творчество - постоянным, наследство - обширным (более 1500 рассказов, очерков, новелл, а также стихи и пьесы). Щедро и доброкачественно исполненное бытие - но в малых формах. Большие формы Тэффи искренне смешили. «Как, должно быть, скучно писать роман! Во-первых, нужно героев одеть - каждого соответственно его положению и средствам. Потом, кормить их, опять-таки принимая во внимание все эти условия. Потом, возить по городу, да не спутать - кого в автомобиле, кого на трамвае… Как тяжело на протяжении пятнадцати печатных листов нянчиться со всей этой бандой! Обувать, одевать, кормить, поить, возить летом на дачу и давать им возможность проявлять свои природные качества. Хлопотная работа. Кропотливая. Хозяйственная… Недаром теперь в Англии романы пишут почти исключительно женщины. Считают, что это прямой шаг от вязания крючком». Единица жизни - один день. Единица творчества - то, что можно за этот день написать, запечатлев его живое дыхание, проблески мысли, накат впечатления. У Тэффи, конечно, есть вещи, которые за один день не напишешь, - хотя бы великолепные «Воспоминания», но и они составлены из кусочков-камешков, самодостаточных фрагментов-звеньев. Возиться с бандой героев и одевать-обувать ее на пятнадцати авторских листах Тэффи была не в состоянии: самые лучшие певчие птицы не поют сутками. Она дебютировала поздно. Первые стихотворения были опубликованы в самом начале прошлого века, а постоянные выступления в печати начались в 1904-1905 годах. Надежде Александровне Лохвицкой, одной из дочерей знаменитого адвоката, было в то время около тридцати лет. Настоящая же слава пришла еще позднее, в 1910-е годы, когда вышли сборники рассказов писательницы. Ей уже было под сорок. Так же поздно дебютировала современница Тэффи - великая актриса Вера Комиссаржевская. Неудачная семейная жизнь съела ее молодость, и затем жизнь творческая, человеческая стала развиваться на огромных скоростях, точно желая наверстать упущенное. Тэффи такой опасности избежала: она начала не героиней, а ловкой субреткой, писать стала будто невзначай, слегка, «на башмачки заработать». От ее отлично вылепленных юмористических миниатюр за версту несло Антошей Чехонте, юным Чеховым, который тоже, резвясь и шутя, зарабатывал смешной литературой себе- или, скорее, мамаше с сестрицей- «на башмачки». Что ж, вот он и появился в нашем рассуждении, вечный учитель-мучитель интеллигентных женщин доктор Чехов, и место его должно быть особым образом отчеркнуто. Итак, почему Тэффи начинает печататься в тридцать лет? «Уговор» сестер Лохвицких, которые все были литературно одарены, но сговорились выступать по очереди и главное - не мешать самой гениальной из них, Мирре Лохвицкой, мне кажется позднейшей выдумкой или, во всяком случае, благородной болтовней гимназисток. Никто такие уговоры никогда не выполняет, хотя, конечно, в девичестве все в чем-то клянутся. Чем бы Тэффи вообще могла помешать Мирре? Их таланты соприродны не были. До того как воплотиться в слове, Тэффи немало прожила, выражаясь по-современному, «в реале». Женой выпускника юридического факультета Санкт-Петербургского университета Владислава Бучинского, матерью троих детей (две девочки, мальчик), жительницей города Тихвин, куда направился на должность ее муж. Об этом периоде жизни Тэффи известно немного, хотя тот факт, что при разводе дети остались с отцом, кое-что проясняет. Но еще больше проясняет устойчивая трагикомическая пара из многочисленных рассказов Тэффи: тупой ревнивый муж и жена «с запросами», пишущая стихи и велеречивые письма неизвестным адресатам. Например, несчастная жалкая дама-приживалка из рассказа «Домовой», натирающая по вечерам щеки творогом к ужасу стыдящейся ее маленькой дочери («Мама! Не надо в зале плясать!.. Мама!.. И зачем ты щечки творогом трешь!.. Мама, зачем у тебя шейка голая? Мамочка, не надо так…»). За дамочкой приезжает некто «в шубе, огромный, бородатый», начинает, трясясь от гнева, читать присланное ей кем-то любовное письмо, обвинять в изменах. «- Коля! Я бедная маленькая птичка, не добивай меня! - Птичка? - удивился он и прибавил почти безгневно, с глубоким убеждением: - Стерва ты, а не птичка». Рассказ уже поздний, тридцатых годов. И все-таки позволю себе предположить, что брезжит в нем нечто личное. Конечно, металась Тэффи (тогда просто Наденька) в глухо провинциальном Тихвине, и жалела свою молодость, и щечки терла творогом (всю жизнь упорно следила за собой - закон эдельвейса!), и писала стихи и письма, и муж ревновал, и не было счастья совсем. И вот - поменялась жизнь. Развод, Петербург, редакции, знакомства, театры. Прорезается талант. Соприродный сотворившему ее в слове отцу, А. П. Чехову. Да, творчески Тэффи - дочь Чехова. Поэтому явление дочери-Тэффи точнехонько после смерти отца-Чехова на том же поприще - закономерно. При нем-то живом какая в ней могла быть нужда? Но вот он умер, а пестрый многонаселенный русский мир с Каштанками, Ваньками Жуковыми, щеглами, свирелями, адвокатами, нянечками, приказчиками, хористками, умными разговорами по женскому вопросу в поездах и имениями у речки остался и, видоизменяясь, требовал своего рапсода. Так появилась «девушка с гитарой». Вот завела я песенку, А спеть ее - нет сил. Полез горбун на лесенку И солнце погасил… По темным переулочкам Ходил вчера Христос - Он всех о ком-то спрашивал, Кому-то что-то нес… Что за чудо, что за прелесть были эти русские интеллигентные дамочки, рожденные во второй половине XIX столетия и воспитанные доктором Чеховым! Не было таких и не будет никогда. Доктор был строг. Доктор требовал идеала. Женщины должны были быть образованны- и притом уметь хорошенько одеваться и следить за собой. Работать - и при этом быть не б…, а помощницами мужу и воспитывать детей порядочными людьми. Им разрешалась любовь- но только оплаченная огромными душевными страданиями и муками совести. От них требовались чуткость, такт, изящество всех душевных движений, правильная речь, деликатность, поэзия. Мещанок в розовых платьях с зелеными поясами, ором на прислугу и прочей пошлостью быта Доктор уничтожал со скоростью три шутки за печатный лист. Вечно женственное, а не вульгарно бабское «манит нас ввысь», как говаривал Гете! То, что по большому счету это одно и то же (вульгарно бабское тоже часть вечно женственного), не признавалось. Догадки были - но отметались властью идеала. И они, средние русские дамочки, дочери адвокатов, купцов, актеров, врачей, священников и профессоров, стали всерьез, изо всех сил, «соответствовать». Стараясь как-то совместить шляпки с Шопенгауэром, детей с вечерами новой поэзии, флирт с муками совести, православие с кокетством и должность жены с изяществом душевных движений. В миру это бывало комичным, и Тэффи смеялась - над ними, вместе с ними, над собой. На войне - обернулось комком ужаса за них и жалости к ним. «Вспоминаю даму в парусиновых лаптях на голых ногах, которая ждала трамвая в Новороссийске, стоя с грудным ребенком под дождем. Чтобы дать мне почувствовать, что она «не кто-нибудь», она говорила ребенку по-французски с милым русским институтским акцентом: "Силь ву плэ! Не плер па! Вуаси ле трамвей, ле трамвей!"» Из двух только фраз вырастает потрясающий безымянный образ. Голые ноги, грудной ребенок, дождь, бездомье, беженство, гражданская война, «силь ву пле не плер па» (пожалуйста, не плачь)… Таких были тысячи, и французский «с институтским акцентом» тем из них, кто выжил и вырвался, очень пригодился. Тэффи и об этом напишет, но сейчас опять вернемся под дождь, в Новороссийск. Что сказала бы в такой ситуации баба? «Заткнись, ублюдок», не иначе. Но этой, в парусиновых лаптях, которых она и так до кошмара стыдится, предписана ведь деликатность, поэзия, изящество душевных движений! Она обязана показать миру, что она «не кто-нибудь». Не пошлая мещанка. Ей это, собственно, и доказывать не надо, потому что это так, но она привыкла показывать и доказывать кому-то незримому свое, так скажем, «полное служебное соответствие»… Тэффи бы явно понравилась Доктору. Она соответствовала почти всем его претензиям к женщине. Даже ее убийственная насмешливость как-то смягчалась добродушием и неж