- Что-о-о! - тихим разъяренным шепотом прокричала я в бешенстве. - Каких детей я должна была забыть?
Во мне все клокотало от ярости и злости. Я хотела в эту секунду его убить. Как же он вовремя прикрылся младенцем. Энже спасла его от физической расправы, а то бы его прекрасная модельная физиономия знатно была бы расцарапана моими ногтями.
- У тебя осталось двое детей в прошлом твоём мире. И муж.
- Сколько?
- Двое!
- Нет! Сколько им было лет, когда Дариус меня выкрал из моего мира?
- Одному около десяти, я точно не знаю. А второму полгода... - и попятился от меня благоразумно. Понял, гад, что даже Энже на его руках не спасет от моей бешеной злости. - Эва, милая, подожди, что ты делаешь?
Я медленно наступала на него. Осторожно и бережно забрала из его рук малышку, с интересом наблюдающую за нами, развернулась и пошла в сторону виллы.
- Эва, дорогая! Подожди, не уходи так, пожалуйста. Давай поговорим, все обсудим, - летело мне уже в спину.
- И поговорим! И обсудим! И всё-всё выясним. Обязательно. Вот только сейчас малышку отнесу в дом и поговорим. Так поговорим, мало не покажется никому из вас двоих. Идите за мной, глубоконеуважаемый император Вильгельм, как вас там, сто тысяч раз проклинаемый!
Войдя в дом, отдав драконочку кормилице с нянечкой и дождавшись пока они скроются на втором этаже, а потом и еще немного подождав для надёжности, я громко закричала:
- Дариус, муж мой ненаглядный! Выходи трус несчастный, я видела, как ты спрятался в своем кабинете! Ты нам нужен, срочно! Иначе на одного друга у тебя станет меньше и тебе придется занять такой ненавистный тобою пост императора внепланово! - вещала я вкрадчиво и совершенно спокойно, но император все равно почему-то отодвинулся от меня подальше и присел в самом дальнем углу гостиной на маленький диванчик, поближе к выходу.
- Любовь моя! Я ни при чем! Я сам узнал совсем недавно, - начал оправдываться маг прямо с порога.
- То есть, когда крал меня, то не знал, что у меня есть двое детей?
- Знал, - твердо произнёс Дариус. - И сделал бы это ещё сто тысяч раз, если бы пришлось. Ради того, чтобы почувствовать и пережить то необъятное счастье рядом с тобой.
После его слов я отвернулась от местного мужа и обратилась к императору:
- Вильгельм, верните мне память, я хочу восстановить свои воспоминания о детях, о своих чувствах, о своей материнской любви! А ты, великий маг времени, - вернешь меня домой! И почему я не чувствую в себе никаких отголосков материнской любви?
- Эва, доро...- но увидев мой предупреждающий взгляд, император осекся и уже продожил без всяких нежностей. - Сожалею, но полностью твои эмоции и вся глубина чувств уже никогда не сможет вернуться. Их можно приобрести только заново, полюбить тех детей снова, познакомившись и узнав их получше.
- В смысле заново? Вы хотите сказать, что я не помню собственных детей, как носила их девять месяцев, как в муках их рожала, как любила их? Я не понимаю, я их не вспомню, никогда?
- Вспомнишь, милая, вспомнишь. Вилл не пугай мою бедную жену! - строго обратился Дариус к императору. - Ты принес зеркало?
- Принес, вот оно, - Вильгельм достал из кармана небольшое зеркальце в серебряной оправе и протянул мне, сидящей на диване и пребывающей в тихом шоке и недоумении. Когда же это закончится? Сколько можно преподносить мне неприятные сюрпризы в этом чертовом мире. Сколько можно испытывать меня на прочность? Я ведь слабая, хрупкая, беззащитная женщина. Тяжело вздохнула, вытерла тыльной стороной ладони щеки от слез и взяла зеркальце в руки. Оно тут же ожило и явило мне мальчика лет десяти, который молотил с остервенением грушу под проливным дождем возле гаражных ворот. По щекам его текли такие же горькие слезы, как и у меня. И глаза его были точь в точь, как мои. Яркие, зеленые, с длинными загнутыми черными ресницами. Какой красивый мальчик... Мое сердце подпрыгнуло к горлу и резко бухнуло в самые пятки, когда он крепко сжал губы и процедил зло, с отчаяньем одинокого несчастного ребенка:
- Мама, мамочка, родная, за что же ты так с нами?
И после этих слов несколько сильных ударов по груше, со злостью, с ненавистью, с остервенением. Он был оголен по пояс, хотя на улице явно уже не лето. На деревьях кое-где еще оставалась редкая пожухлая листва, небо затянуто тяжелыми темно-серыми тучами, порывы ветра треплют его вихрастую темную макушку, но он словно не замечает враждебно настроенную погоду и продолжает колошматить грушу, тихо приговаривая себе под нос:
- Не верю, не верю, не верю... Он все врет! Врет! Старый больной ублюдок!