Двадцать один день, пока велась инкубация первой партии, мы провели в томительном ожидании.
К сожалению, нас ожидала неудача. Ни одно из пяти яиц не оправдало наших надежд.
Мы тщательно исследовали содержимое каждого яйца, но нигде не могли обнаружить даже признаков развивающегося зародыша.
На следующей партии Вовка изменил концентрацию электролитов.
Снова три недели надежд, и снова неудача.
Оставался последний эксперимент.
Вовка как одержимый колдовал в лаборатории, оборудованной на веранде.
Я восхищался его целеустремленностью и, по правде сказать, немножко ему завидовал. В душе я уже давно сомневался в целесообразности избранного нами пути. К этому времени я очень увлекся новой гипотезой относительно происхождения космических лучей и несколько охладел к нашей затее с яйцами.
Настал последний день инкубации третьей партии. Мне не очень хотелось идти туда. Уж очень насмешливо поглядывали на нас прошлый раз девушки, обслуживающие инкубатор.
Вовка, очевидно, разгадал то, что творилось у меня на душе.
— Пойдем, — сказал он, сурово глядя мне в глаза.
Я поплелся за ним.
— Из вашего яйца номер сто пятнадцать что-то вылупилось, — сказал заведующий станцией, — забирайте свое добро. Он нам всех цыплят распугал. Такое страшилище! Пришлось посадить его отдельно.
Он подвел нас к ящику, и мы увидели своего цыпленка, вернее, «что-то», как правильно выразился заведующий.
Перед нами прыгал на двух лапах серый зверек, покрытый глянцевидной влажной кожей. По бокам нелепо длинного туловища торчало два перепончатых крыла, как у летучей мыши. Острая мордочка кончалась длинным плоским клювом, с особенностью которого мне очень быстро пришлось познакомиться. Десятки крохотных острых зубов вознились мне в палец, когда я попытался дотронуться до зверька.
— Вы уверены в том, что он вылупился из яйца? — растерянно спросил я, обертывая палец носовым платком.
— Можете не сомневаться. Вот скорлупа.
Мы посадили зверька в Вовкину шапку и понесли домой.
Я с содроганием вспоминаю последующие две недели. Зверек рос не по дням, а по часам.
Он был уже размером с большого петуха. Питался он только сырым мясом и отличался удивительной прожорливостью. Вначале он у нас свободно ходил по двору, пока однажды вечером мы не услышали истошное мяуканье.
Выскочив во двор, мы обнаружили зверька, чинно ковыляющего по направлению к крыльцу. Клюв его был перепачкан кровью с прилипшими рыжими волосинками. Около колодца мы обнаружили бренные остатки того, что когда-то было нашей чудесной ангорской кошкой Муркой.
После этого зверька привязали толстой веревкой за ногу. Характер его портился с каждым днем.
Он непрерывно требовал мяса, приходя в неистовство, когда, по его мнению, порция была недостаточной. Свои протесты он обычно выражал громким противным воем.
Вдобавок ко всему он научился летать и теперь представлял серьезную опасность для всех живущих в доме. Всякий, кто оказывался в радиусе его передвижения, определяемом длиной веревки, стоял перед угрозой познакомиться поближе с его острыми зубами.
Я нередко испытывал искушение стукнуть его топором и покончить с этим диковинным экспериментом, но Вовка решительно этому противился. Он мастерил клетку, чтобы отвезти его в город для демонстрации на кафедре биологии университета. Однако его планам не суждено было сбыться.
Однажды утром мы обнаружили, что толстая веревка, которой был привязан зверек, перегрызена, а сам он исчез. Мы обыскали все окрестности, но, кроме нескольких кур, пропавших на соседних дачах, не могли обнаружить никаких следов существования нашего зверька.
Вовкино горе не поддавалось описанию.
Я как мог пытался его утешить.
— То, что нам удалось уже один раз, мы можем повторить в любое время, — сказал я ему. — Ведь условия экспериментов у нас точно зафиксированы в твоей тетради. Мы теперь можем плодить чудовищ сотнями.
Вовка печально покачал головой.
— Этот опыт мы повторить не можем, — грустно сказал он. — В последней закладке я экспериментировал в более широком масштабе, чем это было намечено первоначальным планом. Яйцо номер сто пятнадцать я подвергал электролизу в растворе, куда вылил все содержимое нашей аптечки. Хоть убей, я не могу вспомнить, что там было!
В зал логического анализа Академии Познания я попал только к вечеру, когда там уже было совсем мало народу.
По существу, сегодня здесь должна была решиться моя судьба. Я дал себе слово, что, если последняя попытка создать теорию распределения антиматерии опять закончится неудачей, я меняю профессию, — увы! — уже третью по счету. Никто меня к этому не принуждал, но глупо было дальше тратить время на деятельность, не приносящую никакой пользы обществу.
Мне не хватало новейших данных, полученных за последний месяц, и раньше чем приступить к анализу, я опустил перфокарту в приемник электронного библиографа.
Через минуту в моем распоряжении были результаты всех экспериментов, проведенных земными институтами и орбитальными космическими станциями. Теперь оставалось проверить, насколько моя гипотеза объясняла все, что получено опытом.
Я не люблю новейших логических машин, построенных на базе биоэлементов. В их сверхбыстродействии и безапелляционности есть что-то неприятное. Мне иногда кажется, что каждая такая машина обладает какими-то чертами индивидуальности, иногда просто отталкивающими. Не так давно одна из них разбила мои честолюбивые мечты логическим и суровым приговором: «ЧУШЬ!». Мне гораздо больше по душе неторопливый ход рассуждений стареньких автоматов-анализаторов. С ними легче переживать неудачи. Они только подготавливают материал для выводов, которые делаешь сам. В таких случаях никто не мешает тебе немного подсластить пилюлю.
К сожалению, моя любимая машина была занята. Какой-то юноша, сидя за перфоратором, яростно стучал по клавишам. Рядом с ним лежала горка карточек с ответами — не меньше сотни штук. Мне впервые приходилось видеть здесь человека, которого интересовала такая уйма проблем.
— Простите, — обратился я к нему, — у вас еще много вопросов?
— Один, — ответил он, опустив карточку в машину, — сейчас я отсюда уберусь.
Он взял с лотка возвращенный машиной листок и безнадежно махнул рукой:
— Вот, полюбуйтесь!
Я заглянул через его плечо.
Вопрос: «Если человек глуп, как пробка, может ли он сделать что-нибудь умное?»
Ответ: «Может, но только случайно, с ничтожно малой степенью вероятности».
— Н-да, — сказал я, — вряд ли стоило…
— Занимать машину? — перебил он меня. — А что мне прикажете делать, если я дурак?
Я рассмеялся:
— Ну, знаете ли, кто из нас не присваивал себе этого звания после очередной неудачи. Пожалуй, из всех метафор эта имеет наибольшее хождение.
— Метафор! — желчно сказал он. — В том-то все и дело, что никаких метафор тут нет. Просто я дурак от рождения.
— Вы сами себе противоречите, — сказал я, — настоящий дурак никогда не считает себя дураком, да и вообще, какие в наше время могут быть дураки?
— Ну, если вам не нравится слово «дурак», так тупица. Дело в том, что я феноменально глуп. Мне двадцать пять лет, а, кроме обязательного курса машинного обучения, я ничего не прошел, да и тот дался мне с величайшим трудом. Профессии у меня никакой нет, потому что я даже мыслить логически не умею.
— Чем же вы занимаетесь?
— Да ничем. Живу иждивенцем у общества.
— Неужели никакая профессия?..
— Никакая. Все, что попроще, делают машины. Сами понимаете, что в двадцать третьем веке никто мне не поручит подметать улицы, а ни на что другое я не способен.
— Может, вы не пробовали?
— Пробовал. Все пробовал, ничего не получается. Вот пробую учиться логическому анализу у машин, да что толку?! Я и вопроса умного задать не могу.