— У тебя есть другой?
Она кивнула.
— Я так и думал. Ты любишь его?
Эстер промолчала.
Уильям притянул ее к себе. Она не сопротивлялась. Он увидел, что она плачет. Он поцеловал ее в шею, затем в щеку и все спрашивал, любит ли она того, другого. Наконец она отрицательно покачала головой.
— Тогда скажи «да».
— Не могу, — пробормотала она.
— Можешь, можешь, можешь! — Он снова стал целовать ее, повторяя между поцелуями: — Можешь, можешь, можешь! — Это звучало как заклинание или крик попугая. Минуты текли; оплывшая свеча угасала, потрескивая.
Эстер сказала:
— Пусти меня. Дай-ка я зажгу лампу.
Отыскивая спички, она взглянула на часы.
— Как поздно-то! А я и не думала…
— Скажи «да», и я уйду.
— Не могу.
Вынудить у нее обещание было невозможно.
— Я очень устала, — сказала она. — Оставь меня.
Он снова обнял ее и сказал, целуя:
— Моя дорогая женушка.
Когда он поднимался по лестнице в палисадник, она вспомнила, что однажды уже слышала от него эти слова. Она старалась вызвать в памяти образ Фреда, но широкие плечи Уильяма заслонили от нее маленькую, тщедушную фигурку. Она вздохнула и снова, как прежде когда-то, почувствовала себя во власти какой-то непонятной силы, которой не могла противостоять.
XXVIII
Эстер обошла дом, запирая двери, задвигая засовы, проверяя, чтобы все было надежно закрыто на ночь. Мучительные мысли одолевали ее. Возле лестницы наверх она остановилась и прикрыла рукой глаза. Она чувствовала себя несчастной, необъяснимая тоска раздирала ей сердце, и она не могла справиться с этой тоской. Она сознавала, что жизнь оказалась сильнее ее, что она не может повернуть ее по-своему, и ей уже словно бы и безразлично было, что с ней теперь станет. Она мужественно боролась с враждебной судьбой и часто выходила победительницей из этой борьбы; она одержала бессчетное количество побед над собой, а сейчас почувствовала вдруг, что у нее уже не хватает сил на решающую схватку; у нее не было даже сил корить себя, и, размышляя над тем, как могла она позволить Уильяму целовать себя, испытывала только удивление. Она не забыла, какую ненависть питала к нему все эти годы, а теперь ненависти не стало. Она не должна была разговаривать с ним, а главное — не должна была показывать ему сына. А могла ли она этого не сделать?
Она поднялась наверх.
Ее комнатка находилась рядом со спальней мисс Райс (ах, как мирен был сон этой доброй женщины!), и Эстер вдруг неудержимо захотелось войти к хозяйке и поделиться с ней своими тревогами. Только к чему? Никто не в силах ей помочь, Фред такой славный, и Эстер казалось, что они очень подходят друг к другу; она могла бы стать ему хорошей женой, не повстречай она снова Уильяма. Фред — вот кто ей нужен. Она старалась представить себе домик в Мортлейке и как бы они в нем зажили; она стала думать о молитвенных собраниях, пытаясь этим еще больше разжечь свою симпатию к Фреду; она представила себе даже то простое черное платье, которое будет там носить, и вся эта жизнь казалась такой естественно предуготованной для нее, что ей было странно, почему она еще колеблется… А если она выйдет замуж за Уильяма, то станет хозяйкой «Королевской головы». Будет стоять за стойкой, обслуживать посетителей. До сих пор ей совсем не привелось повидать жизнь, и она почувствовала, что была бы не прочь хоть немножко больше узнать ее. В домике в Мортлейке жизнь будет не слишком богата впечатлениями, — что там может быть, кроме молитвенных собраний… Она вдруг опомнилась, поражаясь собственным мыслям. Никогда прежде не было у нее таких мыслей. Казалось, они рождались в голове какой-то другой, совсем незнакомой ей женщины. Хочется ли ей выйти замуж за Уильяма и сделаться хозяйкой «Королевской головы»? Она и сама не знала. Она, словно человек, стоящий на пересечении дорог, никак не могла решить, какой путь ей избрать. Если она пойдет по дороге, ведущей к маленькому домику и молитвенной общине, мирное, благополучное существование будет ей обеспечено. Ей казалось, что эту жизнь она может провидеть всю, до самого конца, вплоть до той минуты, когда Фред подойдет и сядет возле и возьмет ее руку, совсем как сделал это его отец, и они так же вот будут молча сидеть рядышком. Если же она пойдет по дороге, ведущей к пивной и скачкам, тогда может случиться что угодно, ничего нельзя предугадать. Впрочем, Уильям пообещал положить на ее имя пятьсот фунтов — для нее и для сына. Значит, она будет обеспечена от всяких превратностей и в этом случае.
Нет, она должна выйти замуж за Фреда; она пообещала ему выйти за него замуж; она хочет вести добродетельную жизнь, а он может дать ей ту жизнь, для которой она создана, к которой она всегда стремилась, ибо так жили ее отец и мать, так протекало ее детство. Она выйдет замуж за Фреда, только… У нее вдруг перехватило дыхание. Уильям стал на ее пути, вот что. Не встреться она с ним тогда в Вудвью, не повстречай она его снова на Пэмброк-роуд в тот вечер, когда она побежала за пивом к обеду для хозяйки, и вся ее жизнь сложилась бы по-другому! Да пусть бы она и встретилась с ним, но только позже, несколько месяцев спустя, когда была бы уже женой Фреда!