— Боже милостивый! — воскликнула Эстер, когда Уильям появился перед ними в своем букмекерском одеянии. — Да я бы тебя и не узнала.
Уильям и в самом деле выглядел ослепительно в своем клетчатом костюме с зеленым галстуком и желтым цветком в петлице, на голове — белый цилиндр с золоченой надписью на кокарде: «Мистер Уильям Лэтч, Лондон».
— Ну еще бы, — сказал он. — Ведь ты никогда не видала меня в этом наряде. Я неплохо выгляжу, верно? Но мы здорово запаздываем. Мистер Норт предложил подвезти меня, да у него только два места. Нам с Тедди надобно отправляться, а вам-то спешить некуда. Скачки начнутся еще не скоро. А прогуляться пешком здесь одно удовольствие, да и недалеко — не больше мили. Эти джентльмены будут вас сопровождать. Вы ведь знаете, где меня найти? — сказал он, обращаясь к Уолтеру и старику Джону. — Позаботьтесь о моей жене и мисс Тэккер, хорошо? — И с этими словами он прыгнул следом за Тедди в шарабан и покатил прочь.
— Ну уж это, я бы сказала, нахальство, — заявила Сара. — Укатил себе в шарабане, а нас оставил шлепать по дороге пешком.
— Ему нужно занять место на холме, иначе он не соберет ставок, — сказал Джорнеймен. — А у нас еще уйма времени, скачки не начнутся раньше часа.
Дорога навеяла на старика Джона мысли о былом, снова развязав ему язык, и он предался воспоминаниям о тех великих днях, когда сэр Томас Хейворд три раза подряд ставил против фаворита. Пятнадцать тысяч фунтов против десяти тысяч. Последнюю ставку он делал уже на ипподроме, но герцог отказался ее принять, заявил, что к этому моменту ставки на поле уже закончились. Так что сэр Томас потерял только тридцать тысяч фунтов, а не сорок пять. Эта история привела Джорнеймена в восторг, но Сара так поглядела на старика, словно хотела сказать: «Ноги моей больше не будет на этих скачках, неужто мне весь день торчать в обществе таких двух стариканов…»
— Пойдем вперед, — шепнула она Эстер, — пускай себе толкуют о своих скачках.
Дорога шла полем, огненным от лютиков; за полем был пруд; трое подвыпивших рыболовов тупо глазели на воду.
— Слышишь, что они говорят, сколько здесь рыбы? — сказала Сара.
— А ты не слушай, — сказала Эстер. — Знала бы ты, как я, чего можно наслушаться от пьяниц, ты бы их на пушечный выстрел обходила… А до чего ж тут хорошо. Воздух-то какой теплый, легкий.
— Нет уж, хватит с меня деревни. До смерти рада, что вернулась обратно в город. За двадцать фунтов в год не соглашусь больше работать в поместье.
— Да ты только глянь на деревья, — сказала Эстер. — Я ни разу не была в деревне с тех пор, как уехала из Вудвью. Если, правда, не считать Далвича — это где Джекки рос, там тоже вроде деревни.
Жители лондонских предместий вступили в тенистую аллею, обсаженную каштанами и ракитником. Весна запоздала в этом году, и каштаны были кое-где еще в цвету, в белых свечках, а пожухшие соцветия поникали, словно подвески; лучи солнца покрывали листву тонкой позолотой, и на красноватую землю ложились прозрачные тени. Но вскоре приятную прохладу аллеи сменил знойный солнцепек дороги, по которой усталые лошади с трудом тащили в гору тяжелые экипажи. Деревья вдоль обочин закрывали обзор; кроны деревьев и придорожная трава были белы от поднятой в воздух пыли; под деревьями расположились разносчики со своим товаром и бродяги. Пешеходы сторонились, давая дорогу Экипажам; молодые люди в светло-серых костюмах и девушки в белых платьях смотрели вслед высокому ландо, запряженному четверкой лошадей, в котором восседали лондонские франты. Появился неуклюжий омнибус, битком набитый молоденькими толстушками в розовых платьях и желтых шляпках; рессорная двуколка стояла в тени живой ограды. В воротах коттеджей толпился народ — все вышли поглазеть на лондонцев, направлявшихся на дерби. Из беседок, превращенных на скорую руку в киоски с прохладительными напитками, доносился запах пива и апельсинов. Послышались нестройные звуки шарманки — какой-то слепец, аккомпанируя себе на этом инструменте, распевал гимны. Одноногий нищий протягивал прохожим шапку, собирая милостыню, а чуть дальше высокая женщина с суровыми глазами раздавала брошюрки, предостерегая всех от грозящей им опасности, умоляя одуматься и разойтись по домам.