— Лучше подождем, пока объявят веса, — сказал Джорнеймен. — Потому что, если до Коуртнея дойдет, что старину Бена пытаются натренировать, он, глазом не моргнув, навалит на него семь стоунов десять фунтов.
— Вы так полагаете? — промолвил Стэк.
— Да, так, — сказал Джорнеймен.
— Но вы согласны со мной, что если его гандикапируют не больше чем в семь стоунов и приведут к столбу в хорошей форме, тогда можно голову прозакласть, что эта скачка для него плевое дело?
— Не только голову, можно ставить тысячу фунтов против медного фартинга.
— Но смотрите — никому ни слова.
— Да к чему мне это?
Оба помолчали. Затем Джорнеймен сказал:
— Вы не видели мой Кембриджширский гандикап? Интересно, что вы скажете.
Стэк ответил, что он с удовольствием поглядит его как-нибудь в другой раз, и предложил спуститься вниз.
— Никак, там у них полиция, — сказал Стэк, выглянув за дверь.
— Тогда лучше останемся здесь. Мне совсем не улыбается попасть в участок.
Они прислушивались, приотворив дверь.
— Это не полиция, — сказал Стэк. — У них там шум из-за какой-то ставки. Лэтчу надо быть поосторожнее.
Причиной шума был высокий молодой рабочий с золотистой бородкой и ослепительно белыми зубами. На шее у этого красавца был повязан рваный носовой платок, пьяные глаза смотрели остекленело. Приятели пытались его утихомирить.
— Оставьте меня в покое, — восклицал молодчик. — Ставка была десять к одному, я ставил полкроны и не позволю себя обмишуривать.
Уильям побагровел.
— Обмишуривать? — повторил он. — Таких слов в моем заведении еще не слыхивали. — Он приготовился перепрыгнуть через стойку, но Эстер повисла на нем.
— Я знаю, что говорю. Пустите меня! — сказал молодой рабочий, отбиваясь от своих приятелей. — Ставка была десять к одному, я ставил полкроны.
— Да пускай себе плетет, не обращайте на него внимания, хозяин.
— Как это не обращать на меня внимания! — Теперь уж казалось, что приятели, того и гляди, подерутся, но тут сознание молодого человека окончательно затуманилось, и он пробормотал: — В прошлый понедельник в этой треклятой пивной… На эту лошадь в Таттерсоле ставили двенадцать к одному.
— Он сам не знает, чего мелет, но только я никому здесь не позволю обвинять меня в мошенничестве.
— Не обижайтесь, хозяин, ошибиться всякий может.
Уильям невольно усмехнулся и послал Тедди наверх принести газету за понедельник.
— В Таттерсоле в понедельник после полудня на эту лошадь ставки были восемь к одному, — сказал он, указывая на газетный столбец.
В дверь протискались два новых посетителя — швейцар из театра и рабочий сцены. Эстер и Чарльз едва поспевали разливать пиво и крепкие напитки и обслуживать посетителей, однако разгоревшийся из-за ставки спор заставил многих позабыть про выпивку.
— Ну-ка, налей мне еще, — сказал молодчик. — Вернешь себе свои десять полкрон на пиве, хозяин, и хватит с тебя. Правильно я говорю, хозяин?
— Какие еще десять полкрон? — сердито сказал Уильям. — Я же тебе показал, что в тот день, когда ты делал свою ставку, на эту лошадь в Таттерсоле ставили восемь к одному.
— Десять к одному, хозяин.
— Ну, мне недосуг с тобой препираться… Ты мешаешь мне работать. Пошел вон из моей пивной.
— Хотел бы я поглядеть, кто посмеет меня отсюда выгнать.
— Чарльз, сбегай, приведи полицейского.
При слове «полицейский» в голове у молодчика как будто немного прояснилось, и он сказал:
— К черту! Никого ты сюда не приведешь. Тоже мне — приведи полицейского! А как насчет твоих грязных делишек, — за них по головке не погладят.
Уильям поглядел по сторонам, проверяя, всем ли тут можно доверять. Он знал лично каждого из присутствующих и считал, что может на них положиться. У него был только один выход: держаться храбро и верить, что кривая вывезет.
— А ну, пошел отсюда, — сказал он, перепрыгивая через стойку, — чтоб духу твоего здесь не было.