Все же Эстер настаивала, чтобы он аккуратно принимал лекарство, прописанное ему врачом в больнице, но добиться этого было нелегко. Уильям видел, что лекарство не приносит ему пользы, и становился с каждым днем все раздражительнее. Он бранил докторов, незаслуженно над ними издевался, а сухой кашель донимал его все сильнее, и кровохарканье неотвратимо и беспощадно появлялось снова, стоило только забрезжить надежде, что хотя бы эта напасть миновала. Однажды утром Уильям заявил Эстер, что решил просить докторов обследовать его снова. Они обещали подлечить его, так вот он и хочет знать: будет он жить или ему надобно готовиться к смерти. Эстер почувствовала даже некоторое облегчение, когда он заговорил об этом так, напрямик; она была истерзана бесплодными надеждами и готова принять жестокую правду. Уильям хотел отправиться в больницу один, но Эстер стала молить его, чтобы он взял ее с собой, — она не в силах сидеть дома и считать минуты, ожидая его возвращения. Он не стал возражать, и это ее удивило. Она ждала, что ее просьба вызовет бурю протеста, но Уильям, услышав, что она хочет сопровождать его, принял это как должное, и Эстер была обрадована вдвойне, — ведь не предложи она пойти с ним, и он бы еще, пожалуй, обвинил ее в отсутствии заботы о нем. Эстер надела шляпку, — было начало августа, и жакетки в такую жару не потребовалось. Город казался покинутым, изнемогшие от зноя улицы плавились на солнце, и даже здоровым легким Эстер не хватало воздуха, так его было мало и так он был сух. Кашель Уильяма сразу усилился, и Эстер с надеждой подумала, что, быть может, доктора велят ему поехать к морю.
С верхних сидений омнибуса им был хорошо виден Грин-парк — высохший, бесцветный, как пустыня; когда они спустились с холма, им бросилось в глаза, что осень уже начала свою расправу над кронами деревьев: внизу, в лощинах, было полно опавших листьев. На возвышенном месте, в углу Гайд-парка, ветер поднял в воздух смерч пыли; когда они проезжали мимо Сент-Джордж-плейс, за решеткой мелькали лужайки безлюдного парка. Широкие мостовые, Бромптон-роуд, маленькие пивные на перекрестках, — глазам лондонцев открывалось предместье Лондона.
— Погляди, — сказал Уильям, — видишь домик вон за теми деревьями, там, где дорога поворачивает влево, — это «Рога и колокольчик». Вот дом, хозяйкой которого хотелось бы мне тебя увидеть.
— Жаль, что мы не купили его, когда у нас были деньги.
— Не купили! Этот домик стоит десять тысяч фунтов, а то и больше.
— Я когда-то работала неподалеку отсюда. Мне очень нравится Фулхем-роуд. Похоже на деревенскую улицу, только длиннее, верно?
Эстер припомнилось, как она впервые нанялась в прислуги — к миссис Денбар на Сидней-стрит; там, в конце Челси, была церковь с невысокой колокольней, а чуть подальше был Вестри-холл на Кингс-роуд, а налево — Оукли-стрит, которая вела к Баттерси. Миссис Денбар любила гулять в парке в конце Кингс-роуд. Этот парк назывался Кремон-гарденс, там устраивались фейерверки, и Эстер частенько стояла вечерами у окна, наблюдая, как взлетают в воздух ракеты. А потом леди Илвин пристроила ее судомойкой в Вудвью. Эстер отчетливо припомнилось все, даже лавки: молочная Палмера, бакалейная Хайда… Ничто не изменилось с тех пор, как она отсюда уехала. А сколько же лет минуло? Пятнадцать, а то и все шестнадцать. Эстер так погрузилась в свои воспоминания, что Уильяму пришлось тронуть ее за плечо.