— Мне очень жаль, но прибывают новые пациентки. А потом нам предстоит ежегодный весенний ремонт. У тебя есть куда пойти?
— Нет, только снять где-нибудь комнату, — сказала Эстер. — Но у меня осталось всего два фунта пять шиллингов.
— Зачем же вы нас приняли сюда? Чтобы потом выбросить на улицу, когда мы еще на ногах не стоим? — сказала соседка по палате. — Лучше бы уж я пошла и утопилась, как хотела поначалу. По крайней мере, теперь бы все было кончено и для меня, и для этого бедняжки.
— Меня неблагодарностью не удивишь, — сказала экономка. — Ты благополучно разрешилась от бремени, и ребенок твой вполне здоров. Надеюсь, ты будешь его беречь. Есть у тебя деньги?
— Всего четыре шиллинга шесть пенсов.
— Может, у тебя есть какие-нибудь друзья, у которых ты могла бы пожить?
— Нет, никого.
— Тогда тебе придется попросить, чтобы тебя приняли в работный дом.
Женщина молчала; вошли две сиделки и принялись одевать ее, хотя она и противилась. Временами она почти лишалась чувств, повисая у них на руках.
— Господи, ну и работка! — сказала одна из сиделок. — Подержи-ка такую — все руки оттянет. А ведь каждая норовит проторчать здесь целый месяц, а то и больше.
Эстер была крепче и одевалась без помощи сиделок, и вторая сиделка сказала:
— Ты погляди, какая сильная, тебя бы надо выписать еще два дня назад.
— Грубые вы животные, вот вы кто, — пробормотала Эстер. Потом, повернувшись к экономке, она сказала: — Вы же обещали подыскать мне место кормилицы.
— Верно, обещала, но сегодня утром я получила от этой дамы, которой хотела тебя рекомендовать, письмо: она пишет, что уже взяла себе кормилицу.
— А меня вы не можете пристроить в кормилицы? — спросила соседка Эстер. — Это избавило бы меня от работного дома.
— Ну, что мне с вами со всеми делать! Все вы так бы и лежали в больнице по месяцу, чтобы вас тут кормили-поили, а потом подавай вам место кормилицы и жалованье фунт в неделю.
— Так ведь я бы нипочем не отдала сестре два фунта, если бы вы не пообещали устроить меня на место, — возмущенно сказала Эстер.
— Мне, право, жаль, что я должна тебя выписать, — сказала экономка. — Я бы с удовольствием подержала тебя еще, но только никак невозможно. А насчет места я постараюсь, похлопочу. То место, что я для тебя намечала, как видишь, уже занято, но скоро подвернется что-нибудь другое, и я сразу же тебя устрою. Дай мне твой адрес. Можешь на меня положиться, долго ждать не придется. Я вижу, что ты еще очень слаба. Может, послать сиделку проводить тебя? Да, лучше пускай проводит, а то ты, не ровен час, еще упадешь и ушибешь ребенка. А мальчишка у тебя чудесный, право слово.
— Да, он правда очень хороший. Мне кажется, я умру, если придется с ним расстаться.
Сиделка подхватила Эстер под руку, и они спустились по каменной лестнице. Около десятка несчастных женщин с младенцами на руках уже стояли за дверью лечебницы. Одни прислонились к колоннам, другие цеплялись за ограду. Резкий ветер норовил сорвать с них шляпки. В своих темных, обтрепанных платьях они походили на полумертвых мух, выползших погреться на послеполуденном октябрьском солнце.
— С непривычки, после теплой комнаты, этот ветер прямо с ног валит, — сказала какая-то женщина, стоявшая рядом с Эстер. — Я до того ослабела, ребенка руки не держат. Не знаю, как доберусь в такую даль, до Эджуэйр-роуд. Там проходит мой омнибус. А тебе не по дороге со мной?
— Нет, мне здесь рядом, за угол.
XVIII
Волосы у нее висели космами, лицо осунулось, под глазами залегли синяки, кожа на руках потрескалась, и во всем теле была такая слабость, что оно стало словно кисель. Ребенок высасывал из нее последние силы, и с каждым днем мужество оставляло ее; нездоровье и слабость сломили ее дух, и она уже не решалась заглядывать в будущее. В этом болезненном состоянии она пробыла целую неделю, не находя в себе силы думать ни о чем. Миссис Джонс была очень добра к ней и брала с нее всего десять шиллингов в неделю за жилье и стол, но для Эстер и это была огромная сумма, — ведь у нее оставалось всего два фунта и пять шиллингов, после чего ей грозил работный дом, и она остро осознала это в ту минуту, когда миссис Джонс спросила у нее деньги за первую неделю. Десять шиллингов ушли; оставался один фунт пятнадцать шиллингов, а она была еще так слаба, что едва могла подняться по лестнице. Но будь она даже слабее вдвое, будь она даже так слаба, что ей пришлось бы ползти по улице на четвереньках, все равно она должна была добраться до больницы и вымолить у экономки место кормилицы. Дождь лил как из ведра, и миссис Джонс твердила, что это чистое безумие — выходить в такую погоду, однако Эстер понимала одно — надо идти. До больницы было всего несколько сотен ярдов, но Эстер минутами хотелось лечь на тротуар и умереть. А в больнице ее не ожидало ничего, кроме разочарования. Как жаль, что она не пришла раньше. Две знатные дамы приехали вчера и забрали двух женщин. Такой случай может теперь не скоро представиться. «Не скоро! — подумала Эстер. — Зато скоро мне придется проситься в работный дом». Она напомнила экономке ее обещание и полумертвая вернулась домой. Миссис Джонс помогла ей переодеться и всячески старалась подбодрить. Эстер обратила на нее исполненный безнадежности взгляд и, присев на край постели, приложила ребенка к груди.