Сборник «Перья». cher
Плюх! - я опускаю голову на ее плечо. Подбородок утыкается в ключицу. Только у тебя может быть ключица Шредингера: пока не потрогаешь, не узнаешь, что она вообще есть. Она не вздрагивает и не ругается. Привыкла. В реальной жизни это даже милее, чем в твоей манге. Мы стоим на балконе. Он незастекленный, и здесь есть кресло и тумбочка с блютус-колонкой и графином дюшеса. Сейчас они, правда, укрыты пленкой; погода по-весеннему неустойчива, и балкон то посетит снег, то возьмёт на абордаж еще холодный ливень. У тебя очень мягкие плечи. Ты знаешь? Нет? Спешу донести. Она хмыкает. За хмыком прячется улыбка. Я-то знаю. Непроизвольные улыбки всегда полностью меняют твои черты. Слушай, а ты знаешь, кто каждое воскресенье выливает тухлый дюшес на капот соседской машины и наполняет графин заново? Я тоже. Надо будет спросить у моих лопаток - обломков крыльев. Время от времени крылья прирастают, и я совсем перестаю контролировать себя. Добро - вещь такая. Неподвластная осознанию. Она выскребает из кармана телефон, что-то ищет (я не слежу; мои глаза закрыты, а душа занята наслаждением запахом душистой воды с шоколадкой), и колонка разражается аккордами акустической гитары. Паренек поет что-то заводное. В воображении мелькают яркие апельсинчики. Этот язык мне не известен. Может быть, ты понимаешь его. Ты же знаешь так много языков: английский, немецкий, испанский, язык жестов и язык тела... А с каким из них у тебя лучшие отношения? Со мной. Я не смеюсь. Неудобно. Просто прикрываю глаза. Она говорит, что эта песня очень зимняя, и на ее нос садится снежинка. Я крепко обнимаю ее, сковав по рукам и мысленно - по ногам. Снежинок все больше, и они путаются в волосах. Она вспоминает, что кто-то должен был написать ей. Высвобождается и ускакивает в квартиру. Дурочка, телефон-то здесь.
Сборник «Перья». Доза
Он беден. Его истинная жизнь стоит огромных денег. Он пал. Его тараканы кормятся шприцами, а мышь в холодильнике - травой. Штукатурка. Дубовый паркет - высохшие доски. Протертая клетчатая рубашка на стуле без ножки; его подпирают учебники по высшей математике. С каждым днем их меньше и меньше. Продает. - Наклонись, пожалуйста... - У него очень тихий и рваный голос. Он одной рукой наклоняет его голову и прижимается своим, лихорадочно-горячным, к его холодному лбу. Одно дыхание. Неверное и быстрое. Один пот. Белые пряди щекочут длинный нос, короткая мягкая челка топорщится от соприкосновения лбов. - Ты ел сегодня? - подает голос незваный гость. Теребит края бесформенного серого свитшота. Хозяин вздрагивает на каждом слове и стыдливо прячет взгляд; расширенные зрачки завоевали всю радужную оболочку. - Ел... Но ты это, пожрать мне сделай чего-нибудь, пожалуйста. Здорово готовишь. - Белые пряди сползают по губам, подбородку, ключицам и останавливаются на плече. Он держит его за лопатки. Кто-то сказал ему, что в пятнадцать лет у ангелов отрастают крылья. Ангелам очень больно. Выдерживает не каждый. Потому и ангелы есть истинные и падшие. - Я курочку принес. Да хоть немного поешь, бледный вон какой. - Его лицо приподнимают, убирают волосы легким движением - словно расческой, ведут по скулам и венам под бледной кожей. Он дрожит и плачет в складки его мешка-свитшота. Его трясет. Его гладят по голове, успокаивают: - Да хорош уже, ничего не случилось. - Тебе, блин, не случилось! На кой хер я тебе нужен? Наркоман несчастный. Мать еще звездюлей вставит. Зачем таскаешься сюда? Вдруг за дозу порежу? - Дурак? Наркота мозги отшибла? Нет у меня матери. Не порежешь. Шокер есть. Их диалог прерывист. Они перебивают друг друга, говорят будто в последний раз. Его отстраняют и подталкивают в кухню. Он пытается незаметно пнуть ногой шприцы, но спотыкается и падает на что-то мягкое. На него, застывшего в нелепой позе, удивленно смотрят. - Эй, у тебя крылья. Значит, ты все-таки ангел? Эй, а где твои эти, одежды? С хрена ли ты не белый? Носит хрен знает что, - он сгребает в кулак серую ткань и щиплет черные брюки. - Дурак. На свое шмотье посмотри. - Так оно ж твое, - он удивленно распахивает пустые глаза. Их цвет - серый. - Да какая разница. Как ты вообще до такой жизни докатился... Садись и не рыпайся. - Ты тоже поди голодный. Давай накормлю. - Он подрывается, но его опускают и демонстративно распахивают дверцу старого холодильника. Шприцы и бутылка воды. - Сиди. Надоел уже. Перед ним ставят покоцанную тарелку с жареной курицей. Он жадно, по-звериному, вгрызается в нее, сок течет по худым рукам к острым локтям, а подбородок усеивается комочками майонеза. В кухне пахнет сыростью и чесноком. Его немытые волосы расчесывают старым деревянным гребнем, распутывают многодневные колтуны и собирают в аккуратный пучок. Он недовольно трясет головой, и пучок становится бессмысленным волосяным узлом. - Может, пройдемся? Еды купим? - Блин, куда ты меня потащишь, нарика-то? Не видишь - я закинулся, не здесь я, короче. Курица охрененная была. Еще хочу. - Он тянет его на свою спину и кусает его запястье. По руке стекает кровь. Вокруг укуса - жирное пятно и майонезные комочки. Его несильно бьют по лицу и обнимают за шею. Он млеет. - Не, реально, давай тебя ангелом нарядим. Вот занавеска, ща замотаем, нимб какой-нибудь скрутим... Эй, пацан, не злись только. Пацан не злится. Он прячет ладони в длинные рукава и как-то сжимается, мгновенно скинув сантиметров десять своего немаленького роста. - Эй, че ты? - Он встает и грубо теребит пацана за плечо. Тощий. Невозможно тощий и нескладный. Он приносит рубашку и шарф. Накидывает капюшон на голову, бежевым дешевым шарфом заматывает пол-лица. Оправдывается: - Мне стыдно, правда. Давай руку обработаю. Заразу всякую занесешь, СПИД еще от меня подхватишь, - сипло смеется и будто из ниоткуда вынимает перекись и бинты. Льет перекись мимо укуса, дрожащими пальцами наматывает скрученный бинт. Его терпят. - А знаешь че? Хочу билетик на ту сторону. Слышь, дай денег, а? Я верну, обещаю. Вот, прям щас немного отдам. Он шарит в карманах и выуживает несколько монеток. Насильно задирает его рукав и в сжатую им ладонь высыпает мелочь: - Дайте билетик, пожалуйста. Аморфный шепот. Капающий кран. Запах чеснока и сырости. - Хрен тебе. Завязывай. - Ну то в последний раз будет, правда ведь? Я когда-то обманывал тебя, м? - Он накрывает ладонь с монетками и потряхивает кисть, вслушиваясь в железный шелест. - Нет. - Да ты... Да что ты... Дай! Пожалуйста! Его глаза с трудом удерживаются в глазницах. Он корчит гримасы и смаргивает слезы. - Наркоту нельзя с алкоголем. - Да кто ты там, чтобы указывать? Денег, блядь, дай! Хлопок. Тишина. Капающий кран. - Протрезвел? - Я не пил! Не пил! Оба молчат. Ему оправляют рубашку и сдвигают шарф на шею. Его лицо обтирают мокрым полотенцем. В его губы тычут шоколадной конфетой. Он ерзает. Подтаявший шоколад размазывается по губам. - Слышь, а ты нянчишься со мной только потому, что я на телку смахиваю? Зачем ты вообще таскаешься сюда? Мать звездюлей надает. - Так она и готовила. Еще денег тебе передала. - Где? Тишина. - Давай спать. С его дивана стряхивают спиртовые салфетки и крошки, раскладывают и застилают дырявым комплектом. Его раздевают и заталкивают под шерстяное одеяло. Его голова покоится на двух подушках. Его лба касаются жесткие, обветренные губы. Он утягивает пацана под одеяло и укладывает на свое плечо. Пацан пытается подтянуть ноги. Не выходит - длина не позволяет. Они лежат. За форточкой дерутся коты. Он находится в полудреме. Он уже видит сон и чувствует, как наяву его обнимают и, кажется, куда-то целуют. Утра не настало. По крайней мере, ему так показалось. Солнце не встало. Пацан ушел. Он бросает одеяло на пол и идет в кухню на ломящих костях. Тараканы уже позавтракали последними шприцами. На столе - деньги и несколько контейнеров с гречневой кашей и жареной картошкой. Он горько улыбается, берет деньги и уходит за дозой.