Девочка проговорила это с сильной печалью, на мгновение, отвлёкшись от меня и от окружающего мира, окунулась в свою болезнь. Она слегка поморщилась и с тоской, пугающе сильной для пятилетнего ребёнка, перевела взгляд на окно. Саша словно прорывалась сквозь стекло и оказывалась там, где-то далеко, быть может, в Палермо, где она провела своё последнее лето.
Позже мне крайне редко удавалось застать её в подобном состоянии безысходности. При своём ужасном положении она оказалась на удивление солнечным ребёнком, не помышляющем о том, что может быть, но не будет; или о том, что жизнь вдруг навсегда остановится. Единственной её проблемой, казалось, были лишь розового цвета таблетки, которые, как она уверяла, очень горькие. И всё же, порой, мне доводилось ловить ту печальную волну, когда маленькая англичанка с солнечной испанской душой слегка морщилась и устремляла взгляд в бесконечность.
— Мне тебя даже жалко, — неожиданно заявил ребёнок, подсев поближе, на коленки. И протянула руки, обняв мою голову, заглянув воспалёнными, блестящими глазами в мои. — Ты вообще не можешь ходить в гости. Это, наверное, очень печально знать, что никогда не сможешь бегать. Ой, Серхио, не бойся, не смотри так на меня! Поверь, отсюда многие уходят, и ты уйдёшь. А я приду к тебе завтра и ещё много чего расскажу. Со мной не соскучишься.
Соскочив с кровати, Саша торопливо, посматривая при этом на часы, покоящиеся на тумбочке, обула белые пушистые тапочки и засеменила к выходу. Быстро, маленькими шажками. Приоткрыв дверь, она осторожно выглянула и, обернувшись, помахала рукой на прощание.
Девочка пяти лет в сиреневой пижаме неожиданно ворвалась в мою палату. Она произнесла не меньше тысячи слов, мне же удалось с трудом вставить в её монолог пару. Вторжение произошло незаметно, но все, его лишь часом своего присутствия она заполнила собой все помещение, мою жизнь и душу.
Во время долгих лет нашей разлуки она неизменно приходила ко мне в мыслях, надеждах. И в дни невзгод, которые непременно наступали, я постоянно вспоминал её солнечное болезненное личико. И да, это моя исповедь. Я должен быть честным, несмотря на то, насколько это сложно. Мне очень жаль, ведь в последующих событиях, принёсших с собой много горя, только моя вина.
Могильник ~ Общежитие ~ Цветник
Признаюсь, я надеялся, что она вновь ко мне придёт. Это было смешно, нелепо, но стоило мне вспомнить о Саше, как белая палата расцветала, казалось, ярко-жёлтыми, тёплыми лучами. Нечто невероятное она смогла пробудить в этих стенах, такое, от чего они оживали.
Через большое окно видны крошки небес. Серая, переливчатая с чернотой полоска засыпающего неба играла, прогоняя с небосклона остатки жёлтого дня, застывшего на краю горизонта. Гордо сидящий на небесах, готовился к походу по ночному небу золотистый, словно кусочек свежего сыра, остроносый месяц. И, что радовало уставший взгляд, можно было рассмотреть оболочку луны, серой глыбой обнимающей месяц. Подобно матери, защищающей родного и молодого, готового на глупости, сына. Две звёздочки, неизменно первые, с изначальных времен просыпающиеся ночью, хитро переглядывались, наблюдая за желторотым месяцем. Две хрустальные звезды, согласно старой испанской легенде, подруги, объединившие души и силы…
Ни тогда, ни теперь я не владел красивой, художественной речью, но сейчас, вспоминая вечер, перевернувший моё сознание с ног на голову, слова сами пришли ко мне.
В воспоминаниях о ребёнке я провёл весь оставшийся день и вечер. Прекрасно помню, что ночь прошла беспокойно, сон часто прерывался. В точности, словно и не было множества лет, вижу круглую луну, сверкающую огромным шаром в какой-то час и остановившуюся напротив палаты. И лишь под утро, на рассвете, мне удалось забыться крепким сном.
И проснулся я с надеждой вновь увидеть ребёнка, сидящего с краю кровати.
Однако, ни в этот, ни на следующий день она не пришла.
Ко мне заглянули в эти дни отец с братом, радостно отметили мой внешний вид, который действительно, я чувствовал, стал лучше. И правда, мне стало легче дышать, привычная резкая боль не ударяла в кости при каждом движении. Это был мой маленький, но прорыв в бесконечной, казалось, болезни.