Саши не было четыре дня. Порой мне даже приходило в голову, что на самом деле никакого ребёнка в палате не было, а то, что я видел — лишь игры болезни. Как бы мне не хотелось рассказать брату об этом ребёнке, я не стал, представляя, что он поднимет на смех мои фантазии. Нежное воспоминание о Саше так и грозило остаться тайным, не рассказанным ни родным, ни лечащему врачу.
На обед было в тот день картофельное пюре с кусочками жирной, блестящей от сального соуса, говядиной. Она была на удивление вкусной, несмотря на явные жировые прожилки. В тот самый миг, смешно потянув воздух носом, из-за приоткрывшейся двери появилась девчачья голова.
Меня захватили смешанные чувства: непонятная радость от появления ребёнка и страх от того, что её явление — всего лишь галлюцинация.
Саша же, совершенно не смущаясь и совершенно не представляя, каким терзаниям предавалась моя душа, шустро приблизилась к кровати и с небольшим трудом забралась на неё. Всё же, больничная койка была рассчитана на взрослого человека или подростка, и как следствие, оказалась высокой для маленького человечка. На ней вновь была сиреневая пижама, те же пушистые тапочки.
Её мертвецки бледное лицо, казалось, было живее всех живых. Ярким пятном оно выделялось на сером полотне. Особенно огромные глаза, с восхищением смотревшие на блюдо в моих руках.
— Надо срочно выздоравливать и переезжать к вам в Общежитие! Нас, значит, смертников, они кормят всякой гадостью, а вам выдают это?!
Взгляд был полон возмущения, которое продлилось недолго, ведь стоило мне протянуть ей тарелку, к которой я едва притронулся, потому что невозможно было устоять перед детским умоляющим взглядом, как девочка тотчас расцвела, широко заулыбавшись, принимая подношение.
— Почему ты не пришла на следующий день? Я ждал тебя.
Поднося ко рту вилку, Саша резко остановилась и, опустив её в тарелку, виновато на меня посмотрела, громко шмыгнув при этом носом.
— Прости, прости пожалуйста, Серхио, — и, прижав руки к груди, она умоляюще на меня посмотрела, — я правда не хотела тебя обманывать. И я бы обязательно пришла! Но мне доктор запретил даже на ноги вставать, а сестрички за этим следили. А мне не так уж и плохо было, правда, правда, часто мне бывало намного хуже.
При последнем вырвавшемся из её рта слове я притронулся к мягким коротким волосам и осторожно провёл по ним ладонью, ощущая щемящую вину за свою глупую обиду, которая, как я в тот миг понял, наполняла моё сердце. Ведь мы сидели в больнице. В тот момент я ещё не знал, какая болезнь посетила ребёнка, а спрашивать было страшно. Я оказался не готов принять правду, прекрасно зная, что потом её признать будет намного тяжелее, и именно поэтому поскорее перевёл тему.
— А почему Общежитие и отчего ты сказала смертники?
Даже мысли не было, что Саша назвала так себя. Я понимал, что пятилетняя девочка никогда бы так не сказала.
— Тебе никто не рассказал? — отправляя в рот полную еды вилку, обрадовалась она. — К тебе что, вообще никто не заходил? Ой, тогда я тебе сейчас всё-всё расскажу. Больница делится на три этажа: Могильник — там живу я, Смерть — он лежит в соседней палате, мой самый лучший друг, даже лучше Эстер. Правда, с ним совершенно нельзя погулять, но я как-то выкатила его на каталке, ох, ты бы видел, как мы гоняли по коридорам! Мы даже съездили на этаж вниз. Смерть тогда ещё сильно губу прикусил, вот смешной, да? Только сестрички потом сильно ругались, и Сесиль даже заплакала… Поэтому больше мы не катались. Она старенькая и плачет очень грустно, я всегда с ней вместе из-за этого реву. В Могильнике живут те, кто точно умрёт, мы слишком опасно болеем.
— Смерть ты поэтому так называешь?
В тот момент мне довелось впервые почувствовать настоящий, жуткий страх. Он врывался в меня, не щадя, с новым беззаботным словом ребёнка, болтающего ногами над полом и в перерывах между рассказом поедающего мой обед.
Ребёнок, рассказывающий мне о смерти, словно о чём-то совершенно обыденном и не страшном.