— Нет, ты что, тогда бы всех пришлось так называть на моём этаже, — фыркнула девочка, будто удивляясь моей бестолковости, — Смерть тут был даже раньше меня. И с его первых дней все заявляют, что он вот-вот должен умереть. А он всё живёт и живёт! Представь только! Мне иногда даже кажется, что синьор доктор из-за этого злится.
Девочка замолчала, на пару минут сосредоточившись на окончательном опустошении тарелки.
— Мне на моём этаже больше всего нравится. У нас, конечно, порой слишком тихо и мрачно, но зато очень красиво. И наши ребята намного добрее детей из Цветника. Брр, я бы никогда не согласилась там жить. Они даже между собой не могут договориться! А мы — как семья. Цветник — это последний, нижний этаж. Ой, погоди, надо сперва про твой, второй этаж рассказать. Я вот всегда так, задумаюсь и начинаю что-то рассказывать. Вот сегодня утром синьор доктор спрашивал меня, как я себя чувствую, а я ему про полосатую кошку рассказала, которая сидела у меня на подоконнике. Наверняка через тополь перебралась, он растёт как раз у меня за окном. Я тебе весной обязательно покажу, как он красиво цветёт, а потом весь двор заполнен мягким снегом. Это так красиво! Когда-нибудь я обязательно заберусь на самую его верхушку.
Слушая этот, казалось бы, бесконечный монолог, я не переставал удивляться маленькой англичанке. Пять лет жизни. Но порой она говорила словно взрослый человек, будто подбирала слова, выбирала выражения, знала, как правильно и грамотно поставить диалог. Но всё это совершенно не сопоставлялось с возрастом моей собеседницы. С детской наивностью, в которой она летала, чуть прикрывая больные глаза. Как и, порой, с её совершенно детскими, невинными фразами.
— Общежитие. Ты в нём живёшь. Ой, сюда завозят всех, кого не лень. Кто болен серьёзно, но не очень, кто выглядит подозрительно, кто приболел или, к примеру, не может передвигаться самостоятельно. Ой, ещё тех, кто плохо соображает. Я тебе признаюсь, только ты обещай никому не рассказывать. Я их немного побаиваюсь, они тут самые странные, у меня среди них даже друзей нет. Они так сильно обнимаются, что один из них меня чуть не задушил, у меня потом приступ случился и две недели в кровати лежала. Поэтому если кого из них увижу — либо бегу, либо прячусь. А так я люблю ходить к вам в гости, мы скоро тебя вывезем, ты со всеми познакомишься и точно полюбишь Общежитие! Серхио, поверь, его невозможно не любить! В отличие от Могильника и Цветника, тут можно абсолютно всё! Никто не запрещает сидеть всю ночь напролёт и собираться компаниями. Можно шуметь, на другом конце коридора, в этом тебе не повезло, слишком далеко твоя палата, старшие постоянно устраивают песни с плясками. И им ничего сестрички не говорят!
Саша возмущённо всплеснула маленькими ручками, не по-детски тонкими. Она уже давно отодвинула мою опустевшую тарелку и рассказывала о совершенно другом, неизведанном мне мире больницы, в которой, оказывается, царили свои обычаи и порядки. Её голос то смущённо затихал, в тот миг, когда она признавалась в своих страхах, то становился восторженным: она, хватая мою ладонь, слишком торопливо, захлёбываясь в словах, рассказывала о том, что ей дорого в окружавших стенах, и крайне сложно было не улыбаться в ответ на буйную речь, прислушиваясь к теплу сердца.
— А в Цветник я не люблю ходить. Там как-то всё не по-настоящему, словно, знаешь, искусственное. Будто пластиковые цветы! Вроде красивые, но в руки брать не хочется, неприятно. Там ребята более мёртвые, чем в нашем Могильнике! Пластилиновые. И глаза у них заплывшие, такие мутные, как у рыб. Мне ребята в Палермо показывали больших таких рыбёшек с глазищами! Они знаешь, какие скользкие, если в них потыкать. Вот и дети из Цветника такие же, знаешь, некоторые вообще ничего не замечают, другие гонят, а кто-то смотрит на тебя так грустненько, сочувствующе. Это не очень приятно, ведь это я должна им сочувствовать, что они с первого этажа. На первом этаже живут простые больные, там никто надолго не задерживается. Их лечат за две недели и выпускают домой. Интересно, а почему нас не могут так быстро вылечить, ведь мы все одинаковые. Серхио, а у тебя есть дом?
Саша с любопытством посмотрела мне в глаза, чуть наклонившись вперёд. В этот раз я решил не врать.
— Это хорошо, я рада, что он у тебя есть.
— Почему ты всегда рада?
Не сдержался, ведь немыслимо быть постоянно в этих стенах настолько довольным и искренне счастливым. К тому же пятилетнему ребёнку.