— О, это одно из правил Трёх Этажей! Кстати, дети из Цветника их не соблюдают, и от этого они мне тоже не очень нравятся. Нехорошо это, неправильно.
О правилах в больнице Саша рассказывала один единственный раз, но, несмотря на это, они накрепко врезались в моей памяти, и зачастую, сомневаясь на жизненном пути, они помогали мне сделать правильный выбор. К сожалению, я не всегда придерживался этих правил, передаваемых мне голосом ребёнка, и не раз после я жалел, что не прислушался.
— Правила простые, их очень легко запомнить.
Девочка передвинулась, неуклюже заползав по койке, и приблизилась вплотную ко мне. Несколько раз, громко шмыгнув сопливым носом, заёрзала на одном месте, с требовательным любопытством рассматривая моё лицо. И, не удержавшись, протянула руку к переносице.
— Можно?
На выдохе прошептала она, с требовательным любопытством прикасаясь к очкам. И, только услышав короткое «да», она, слегка дрожащими от волнения руками ухватившись за дужки очков, скрывавшихся за покрытыми кучерявыми волосами ушами, стянула их с носа. И тотчас нацепила их на себя, немного приосанившись при этом.
— Врач ни разу не давал их мне в руки, говорил, вредно и опасно. А у нас совсем немного тех, кто в очках. И ты первый, кто мне их дал.
Саша села возле моей груди и скрестила под собой ноги. Мне пришлось немного подвинуться, чтоб она могла спокойно сидеть, не боясь упасть. Не думаю, что она испытывала страх. Опасался этого я.
— Правила очень простые, — приняв несколько важный вид, повторил ребёнок. — Никогда не оскорбляй других пациентов, заступайся за младшего и старшего, не играй во время пятничного утреннего обхода и во время дня прощаний. Это когда кто-то из наших умирает, или если кого-то забирают родители, или переводят в другую больницу. Запрещено использование не-цен-зур-ных слов. У больницы всегда должен быть Вожак. Никогда нельзя врать. Взрослые неприкосновенны. И самое главное: радуйся.
— Чему?
— Всему.
Я не успел ответить. Перевёл взгляд за её спину, услышав знакомые тяжёлые шаги у двери, и заметил силуэт отца, замершего на пороге. Саша с интересом обернулась. Чуть склонила голову, и, заинтересованно шмыгнув носом, она приветливо кивнула, звонко воскликнув:
— Доброго дня, синьор, вы к Серхио? — и, с умным видом поправив слишком большие для её носа очки, перевела взгляд на меня.
— Да… Серхио, а кто это?
— Папа, это Саша, она тоже здесь лежит, только на другом этаже.
— Ой, так вы его папа?! — девочка, сорвав с носа очки, сунула их мне в руки торопливым жестом и нетерпеливо соскользнула на пол, босиком подбежав, подпрыгивая на правой ноге, к отцу. — Я так рада, что вы у него есть! И вы даже не просто есть, вы ещё к нему приходите! Вот знаете, у Эстер тоже есть папа, но он к ней никогда не приходит, она из-за этого часто-часто плачет. Синьор Рефаль только подарки иногда присылает, но они ей не нужны, Эстер каждый день ждёт, что к ней папа приедет. И поэтому хорошо, что вы ходите в гости к Серхио, а не присылаете вместо себя подарки, вдруг бы он тоже плакал, и я не могла бы его утешить, ведь он такой большой!
Стараясь не расхохотаться, наблюдал за растерянным, даже сказал бы, ошарашенным лицом отца, на которого вдруг вывалился бурный монолог Саши, от которого, знаю по себе, хотелось заткнуть уши, и уж точно на короткое время теряется связь с реальностью.
— Мне крайне приятно было с вами познакомиться, синьор отец Серхио.
— Мне тоже, маленькая сеньорита, но…
— Нет, нет, я не сеньорита, — отмахнулась, громко фыркнув, девочка, — я — маленькая мисс Александрия Фонойоса, или просто Саша. И никак иначе.
— Очень рад, маленькая мисс, — хмыкнул отец, слегка нахмурив брови, явно заинтересовавшись ребёнком, — но тогда и я не синьор отец Серхио, а синьор Джеппетто.
Двое пожали руки. Один заинтересованно ухмылялся, вторая широко улыбалась, сжимая широкую отцовскую ладонь. Быть может, этим и отличаются взрослые от детей: первые смотрят испытующе, пытаясь выведать, что собой представляет человек, а вторые, маленькие, открыто пускают в сердца, не задумываясь о двух сторонах, чувствуя сердцем.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов