Наталья слишком хорошо знала Тоню Лукину, свою подругу, а главное, верила Митрию, поэтому особенного значения не придала словам соседки, однако чувство сомнения, неопределенности сосало ее сердце. Она действительно собиралась уезжать с племянником в Хабаровск, куда звала ее сестра, и уехать, не повидавшись и не простившись с Митрием, не могла. Немалых трудов досталось ей уговорить курсанта задержаться еще на пару дней, сверх тех трех, на которые он остановился. Она ждала, а Митрий так и не явился…
Когда Митрий вернулся с хутора и узнал, что Илюхина в самом деле уехала с моряком, — засобирался и сам в дорогу. Куда, он и сам толком не знал. Сначала он хотел податься в Ростов к дяде, брату отца, потом передумал ехать. Ушел в себя, замкнулся. И вот тут-то он впервые в жизни испытал на себе с такой силой, каким целебным, всеисцеляющим средством является труд. В работе нашел он свое спасение. С жадностью изголодавшегося брался он за дело. С рассветом выезжал в поле. Культивировал, косил, убирал… И делал все за троих. То он ладил косилку, то ремонтировал трактор, то усовершенствовал лапки-отвальчики культиватора, конструировал отвальный нож свеклокомбайна.
А через год, когда твердо знал, что Наталья скоро вернется, — женился. Женился наперекор своей, как он считал, неудавшейся любви… А вот теперь…
— Тпр-р-р, приехали.
Иван Пантелеевич остановил лошадей, не по-стариковски проворно соскочил с повозки.
— Обратно часа через два буду ехать. Успеете — приходите сюда же.
— Спасибо, дядя Ваня, придем…
Но им не пришлось обратно ехать с Иваном Пантелеевичем. Через каких-нибудь два часа машина Федора Лыкова мчала их по разгоряченному на осеннем солнце шоссе.
Марина в душе была довольна, что именно так все случилось. Иначе в полуторачасовой езде на лошадях ей не избавиться от разговора об Илюхиной, о Митрии. А тут — пятнадцать минут, и они дома. Тем более Федор торопился. Когда его встретили — не узнали. На парне лица не было…
— Что с тобой, Федор? — первая спросила Валентина.
— С матерью плохо.
Федор торопливо вскочил в кабину, и вот уж они подъезжали к Починкам.
Промелькнула околица, мостик через канаву, старая конюшня… Против дома Смириных грузовик остановился. Валентина помогла Марине сойти с машины.
— Заедешь потом, скажешь что там, — обращаясь к Федору, сказала Марина.
— Мамка, мамка приехала!
Дениска во всю прыть бежал навстречу матери, радостно размахивая ивовой стрелой с железным наконечником, сделанным из консервной банки. Леночка тоже вышла на крыльцо с веселыми глазами, в которых так и светилось любопытство: ну, что там ты нам привезла?
Марина не торопясь поставила хозяйственную сумку на скамью, вынула кулек конфет.
Дениска внимательно наблюдал за сестренкой: не попало бы ей больше. И когда та вернулась на крыльцо, он подошел и еще раз посмотрел, сколько у нее конфет. У Лены их было только три. Тогда он спокойно пошел за угол дома чинить порвавшуюся тетиву.
— Куда же ты, сынок? — позвала мать. — Я же еще не все вам показала.
Мальчуган бросил в траву стрелу, быстро подошел к скамье.
— Ну-к на, примерь, — тут мать вынула из сумки серую курточку с золотистыми пуговицами. А когда она достала тут же и автомат — глаза мальчугана так и вспыхнули.
— А это тебе, — Марина подала дочери белые туфли-босоножки, такие, какие Лене давно хотелось иметь.
— А это что?
— Это отцу рубашка-тенниска, — Марина перевела взгляд на калитку: вроде бы что скрипнуло.
Так и есть: по двору бежала девочка Колосовых, соседей Федора Лыкова.
— Тетя, — переводя дух, выпалила та, — вас зовет дядя Федя. Скорее, говорит, чтоб приходила.
Марина быстро собрала обновы, унесла их в комнату и, на ходу поправляя платок, заторопилась к Лыковым. Уже из-за калитки крикнула детям:
— Покормите курей. Там в чулане зерно лежит… Я скоро…
Еще не дойдя до двора Лыковых, Марина поняла: случилась беда. В окне она заметила черный платок бабки Пинчучки, без которой не обходились в Починках ни одни похороны. В избе много людей, но было тихо, и эта тишина больше всего подействовала на Марину, когда она вошла в прихожую. Глаза ее встретились с каким-то отсутствующим, пустым взглядом Федора.
— Мама скончалась, — прошептал он.
Христина Лыкова лежала на двух составленных вместе столах. Высохшее, восковое лицо ее заострилось, глаза впали. И не было, казалось, в застывшем выражении ее лица ни укоризны позднего раскаяния, ни сожаления о прожитом.