Конечно же, пребывание ее там, а не в Починках, давало ей немалые выгоды. Во-первых, она была обеспечена постоянной работой. В случае даже ее потери найти место там гораздо легче, чем здесь, в Починках. Во-вторых, у нее было гораздо больше шансов заново устроить семейную жизнь. Пусть небольшой приморский городок, но его не сравнить со степным хутором, затерянным и обжитом, исколесенном Придонье. В-третьих, там никому нет дела до твоих неудач, кроме ближайших людей, тогда как в Починках каждый твой шаг, каждое движение у всех на виду.
Разве бы обошлось без кривотолков и насмешек здесь в Починках ее неудавшееся замужество?.. Местное сарафан-радио разнесло бы такую молву по всей округе, что хоть в Дон бросайся. Чего доброго, еще бы и кличку, прозвище какое-нибудь выдумали, вроде морячки, рыбачки или капитанши. Да виданное ли дело, чтобы такой случай так оставить, без своих оценок, домыслов, комментариев, наконец, без своего собственного изложения такого события со всеми подробностями, которые были и которых не было вовсе?.. А событие и в самом деле аховское…
Спустя год со дня своего приезда в Приморье Наталья повстречалась на одной из вечеринок в доме подруги своей сестры со штурманом траулера Арнольдом Баскаковым. Молодой моряк был обходителен, вел себя вполне свободно, хотя это и не мешало ему быть скромным, даже несколько застенчивым. Штурман носил каштановые усы, имел рыжие, почти красные волосы и белесые ресницы на веснушчатых веках. Массивный с горбинкой нос и глаза несколько навыкате придавали его лицу властное выражение. Небольшая изящная трубка черной кости, которую он любил держать во рту, хотя она большей частью и не дымилась, красиво лежала на его полной сочной губе. Что также придавало выражению его лица черты загадочности, романтичности. Тем более что, как он утверждал, трубка эта привезена была им с далеких Гавайских островов.
Вечеринка состоялась в канун Нового года. Сразу, в первых же числах января штурман отправлялся в плавание и обещал вернуться весной, через два-три месяца.
Наталья не придавала особого значения этой встрече, считала ее случайной, какие бывают часто, но женское любопытство брало верх, и она согласилась и встречалась с Арнольдом те последние дни перед его отплытием то в портовом кафе, то в клубе моряков, то в кинотеатре.
Баскаков был неутомимым рассказчиком, и для Илюхиной мир открывался с каждым днем все с новой и новой стороны, о котором она и не подозревала. Оказывалось, кроме сельских пахарей, которых она знала с детских лет, существует целая армия моряков, рыбаков, китобоев… Об их существовании она, конечно, знала, но никогда не думала, что это целый мир, большой и удивительно интересный.
После ухода штурмана в море Наталья почему-то редко вспоминала, а вскоре и вовсе перестала о нем думать. То ли это оттого, что работы в клинике было много, то ли еще отчего. А тут еще у сестры случилась стройка, и она после смены спешила к ней на помощь. Некогда много думать. Даже о Митрии она вспоминала все реже и реже.
Однажды, когда Наталья с сестрой белили кухню, принесли почту.
— Тебе тоже письмо, Наташ, — сказала сестра.
Наталья спрыгнула со скамьи, на которой стояла, всполоснула в ведре руки, взяла со стола серый конверт. Знакомый почерк. Неужели Тоня?.. Да, она, Антонина Лукина, прислала ей письмо: «А я-то и не подумала ей написать первой, вот неблагодарная…» — укоризненно покачала она головой.
Обыкновенное письмо, в котором школьная подруга жалуется на свое одиночество и скуку в районном центре, вспоминает дни, когда они были вместе. Между прочим, сообщила Лукина, что адрес она узнала от матери Натальи, которую недавно видела в Петровске. Старушка прихварывает, но на судьбу и ее, Наталью, не жалуется. «Им, молодым, жизнь повидать тоже надо…» — приводила она в письме материнские слова. В конце подруга сообщала, что Митрий собирается жениться. Приходила, дескать, в универмаг мать Митрия с сестрой, брали атлас и штапель: «для свадьбы, говорят, готовимся. К Марине Крайновой сватаемся». Причем сообщала она об этом не только без сожаления и горечи, как показалось почему-то Наталье, а даже с какой-то гордостью. Илюхина сразу-то и не разобрала причины ее торжественности. Лишь подумав, поразмыслив — поняла ее настроение: «Рада, что разговоры о ее связи с Митрием не подтвердились. Вот радость-то, мне от этого не легче ведь. Эх, бабы, бабы…»