— В отпуск иду, вот какой случай.
И словно горячей волной обдало сердце Митрия, какими же радостными и желанными стали вдруг для него эти слова соседа, простые слова: в отпуск иду… Он осознал вдруг, что и сам-то теперь ведь совхозский человек, что и ему полагается теперь отпуск. И он теперь может поехать туда, куда захочет. К дяде, например, в Белгород-Днестровский, на золотые пески, на лиманы… Хотя он об этом слышал и раньше, но как-то не задумывался. Почему-то именно при этой встрече, при виде возбужденного и радостного соседа ощутил эту же самую, в сущности своей такую земную и простую радость рабочего человека, которому после трудового года представляется случай на короткое время забыть обо всем, что всечасно его занимало, просто отвлечься, отдохнуть.
— Ну? — смотрел вопросительно на Митрия Буряк.
— А-а, была не была, — махнул рукой тот. — Кирпоносов будет, и ладно.
— Идем!
И они быстро зашагали к закусочной, открытой в Починках два года назад в каменном здании, что осталось от бывшей прицерковной сторожки.
— Катюше наше с кисточкой! — уверенно поприветствовал Буряк буфетчицу.
— Заявился, не запылился, — недовольно проворчала не по годам располневшая, румяная Катя, известная в Починках как самая опытная торговая работница, побывавшая и в сельмаге, и в продмаге, а теперь вот заправлявшая делами в закусочной.
— Два по сто пятьдесят и бутерброды, — потребовал Буряк.
Катя взяла в руки мензурку, влила в нее вино и вылила его в стакан с такой ловкостью, что ни Митрий, ни тем более Буряк, уже подвыпивший, ни кто-либо другой ни за что не смогли бы заметить недолива.
— Ну и Катька, прямо-таки актерка, — констатировал Буряк быстроту ее рук.
— Давай, давай, гуляй, отпускник.
— Еду в Ростов, — сообщил сосед Митрию, когда тот выпил и стал закусывать, — к брату, — уточнил Буряк, видя, что Митрий не совсем его понял. — Надо повидаться, да и купить: то да се. Попытаю счастья, может быть, Уральца достану. Во — машина! Самая что ни на есть для нашей местности. А может, по путевке уеду, если дадут.
— Машина что надо, — согласился Митрий.
— Не знаю, писал как-то братан, что есть у него там вроде бы знакомство такое.
— Слушай, Павел, ты ведь давно в совхозе? — перевел Митрий разговор на другое.
— Ну.
— И все во втором отделении? У Грызлова?
— Во втором, только не у Грызлова.
— Как это во втором, а не у Грызлова?
— А так, — вытер Буряк губы бумажной салфеткой.
— Вот я и спрашиваю — как?
— Сняли его — вот как.
Такого Митрий не ожидал, он осторожно поставил стакан, не сводя глаз с Буряка, с минуту молчал, не зная, что и сказать. А тот спокойно, как будто ничего особенного и не произошло, достал из кармана кожанки папиросы, стал закуривать.
— Спасибо… Побегу…
— Ты что, — удивился Буряк, — погодь, выпьем еще.
Но Митрия и след простыл.
— Фу-ты, сумасшедший, — Буряк выругался, однако вполголоса, искоса поглядывая на Катюшу, которая с кем-то весело и довольно громко разговаривала.
Когда Смирин подошел к совхозной конторе — наряд закончился. В коридоре — не пройти. Табачный дым, разноголосый говор, смех.
— Вот я и толкую: пусть садится сначала на моем старом поработает. А то получили только что и — ему…
— Конечно, — соглашался другой голос, — поучиться-то на старом оно и полезней, да и просто-напросто разумнее. Зачем гробить-то новую машину?..
— Об том я и толкую…
— Алексей! Алексей! прошу к нашему шалашу! — звал кого-то сиплый до хрипоты, почти свистящий голос.
— Нет, нет, никогда ты в таком случае не снимешь его, пласт-то, хоть как ни опускай хедер.
— А как же тогда?
— А так же, слушай, да на ус мотай…
— Сосед, дай закурить!..
— Чего толкаешься?
Митрий втиснулся в толпу, в углу заметил Титова, Лукина, Кирпоносова.
— Ты чего не приходишь на наряд? — спросил Василий.
Митрий объяснил, что торопился, да пришлось вот задержаться по одному делу. Говорил, а сам прикидывал в уме, как бы поточнее разузнать насчет Грызлова, уж на летучке об этом, видимо, говорилось. Он не хотел об этом спрашивать напрямую. Еще на смех поднимут, знают ведь о его стычке с управляющим. «Если это правда — сами скажут, — подумал Митрий, — подожду, все равно разговор зайдет, не может не зайти». Только он подумал об этом, как Титов, широко растянув мясистые губы и дурашливо улыбаясь, сказал:
— А друга твоего тю-тю, стало быть…