Со временем и сам парторг убедился в том, что именно в самом содержании разговора на собрании заключена некая, что ли, эволюция его развития. Вспоминая прошлые годы, когда он, естественно, еще не был парторгом, а чубатым комсомольцем-трактористом, прицепщиком у такого же почти по возрасту тракториста Василия Кирпоносова, он как будто сейчас видел перед собой те собрания. Проходили они не в Доме культуры, как сейчас, а прямо в правлении. (Дома еще не было.) Люди толпились, да и говорили тогда больше о недостатках. Какие достатки, когда за каждую пару быков спор до хрипоты доходил, не говоря уж о тракторах, которых МТС присылала раз-два, и обчелся, да и те старые колесники. Иное дело теперь.
Зрительный зал заполняется людьми до отказа. Хлопают откидные кресла, раздаются возгласы приветствующих друг друга сельчан, слышится смех. На краю сцены, где в глубине кулис белеет экран, — стол, покрытый кумачовым сукном, графин с водой, слева — трибуна. В центре, наверху — портрет Ленина. Знакомый прищур Ильичевых добрых глаз.
Заполняется зал, а передние места — свободные. Многие норовят сесть сзади, чтобы не на виду у всех.
На сцену вышел предрабочкома Никитин, постучал карандашом по графину, попросил садиться поближе. Откуда ни возьмись Витька-культпривет явился. Заведующий клубом. Лицо озабочено, вид начальственный. Пытался поддержать предрабочкома, да только все бесполезно. Никто не послушался. Ушел и Витя Культепов. Культпривет — это прозвище, заключающее в себе и его фамилию, и должность Витькину — культработника, как он сам себя всегда именует.
Время — шесть вечера, скоро и президиум должен выйти из-за кулис. Митрий с Мариной запаздывали. Вошли в зал и направились вперед, к пустующим местам. Только сели, и тут случилось то, чего Митрий никак не ожидал.
Сзади кто-то спросил, заняты ли места впереди, и он повернулся, чтобы ответить, — перед ним стояла Наталья Илюхина. Глаза их встретились. Митрию показалось, что продолжалось это доли секунды, но почему-то он вдруг покраснел так, что рядом сидящие, в том числе и Марина, не могли этого не заметить. Не прошло без внимания и то, как побледнела Илюхина. В лице ни кровинки. Правда, она тут же овладела собой, опустила глаза и села в переднее кресло. Митрию показалось, что в этот момент все, кто был в зале, видели только его и ее, Илюхину. Даже говор стих разом. А тут еще чей-то бабий шепот сзади: «Вишь ты, что значит любовь. Она и в огне не горит, и в море не тонет…»
Марина и та не выдержала — больно ущипнула Митрия за руку: «Вот тебе, идол. Пылаешь как мак…»
Митрий сидел ни живой ни мертвый. Надо же так случиться. Казалось, как будто и сейчас все смотрят только в его сторону. А тут еще, как назло, президиум задерживается. Время — десять минут седьмого, а собрание все еще не начинается. Витька-культпривет вот уже дважды поднимался на сцену, трогал зачем-то графин хотя тот стоял вроде бы на месте, передвигал стулья, которые тоже находились на своих местах, стояли рядами. Показывает вид, что он тут, а никто другой, хозяин. Это он любит подчеркнуть при случае. Как же, за сотню человек перевалило собравшихся в зале.
«А что я тут преступного сделал, — мысленно пытался успокоить себя Митрий, — что я, кого оскорбил или обидел?..» И все же ему было трудно поднять глаза, посмотреть на собравшихся людей, многие из которых давно уж не смотрели в его сторону, были заняты своими разговорами.
Как-то возвращался Митрий с центральной усадьбы, а Илюхина шла с работы. И хотя шли они вместе всего-то минут двадцать — до Починок тут рукой подать, — поговорить успели о многом. Впервые такой разговор вышел с тех пор, как Наталья возвратилась с Дальнего Востока. Сначала Митрий расспрашивал ее, как она устроилась с работой, осведомился о матери, которую последнее время что-то не видно на селе. Потом перешел к разговору об их неудавшейся судьбе…
Наталья охотно и довольно подробно рассказывала и о своей работе, и о болезни матери, даже кое-что поведала о своем пребывании на Дальнем Востоке. А когда беседа дошла до главного, до того: как быть сейчас, — заминка получилась, вроде бы и говорить не о чем. «Что ж делать, что было — то было. А теперь, знать, судьба такая», — повторила она сказанные ею эти слова ранее. И стала прощаться.
Дорога подходила к концу. В сотне метров уже виднелись в наступивших сумерках решетчатые заборы и белые стены сараев…